И на самом деле желанная беременность была единственной причиной, по которой я сейчас поехала к Нине. Мне не хотелось ничего спрашивать, вспоминать и копаться в прошлом, совсем не хотелось. Если бы я могла, последовала бы совету мамы, как следовала ему долгие-долгие годы.
Однако я почему-то поверила этой слепой женщине. Может, потому что подсознательно понимала… То, что она сказала, может быть правдой.
— Проходи, Вик. — Нина за руку втянула меня в квартиру и улыбнулась. — Рада тебя видеть. Разувайся и иди на кухню, чаю попьём. Мальчишки пока у себя в комнате, так что у нас есть немного времени… Ну, я на это надеюсь.
Нина, поставив передо мной тапочки, ушла в сторону кухни — видимо, ставить чайник, а я, быстро сняв верхнюю одежду и переобувшись, помыла руки и отправилась туда же.
Подруга хлопотала возле стола, умудряясь одновременно протирать его и расставлять чашки, сдвигая к краю кучу разноцветных металлических машинок.
— Федя и Мишка с утра пораньше тут гонки устраивали, — проворчала Нина, вздохнув. — Пока я квартиру пылесосила, безобразничали. Я их отругала и они, вон, затихли, сидят у себя, гараж собирают. Ох, дурдом… Какое печенье будешь — овсяное или миндальное?
Я была не уверена, что смогу хоть что-то проглотить, и потому ответила:
— Можно просто чай, Нин.
— Хм… — Подруга, задумчиво нахмурившись, повернулась ко мне, вгляделась в лицо. — Что с тобой, не пойму? Странная ты какая-то. И чего на пороге застыла? Садись в уголок, там уютнее.
Я, чувствуя, как стремительно холодеют ладони, подошла к дивану, опустилась на сиденье, всё не решаясь сказать, зачем приехала. Слишком уж хорошо понимала: как только я озвучу свой вопрос, хорошее настроение Нины как ветром сдует.
Она налила нам обеим чаю, поставила на стол вазочку, в которой лежали два вида печенья и какие-то конфеты, села рядом со мной, сделала большой глоток из чашки и, покосившись на меня, легко, полушутливо толкнула локтем в бок.
— Что-то мне тревожно уже, Вика. На тебе реально лица нет. Надеюсь, никто не умер.
— Я…
Сглотнув, я осознала, что дольше тянуть время невозможно.
— Я не знаю, умер или нет, — почти прошептала я, поёжившись. — Нин… скажи… где сейчас Алексей Дмитриевич?
Нина, в этот момент потянувшаяся за печеньем, резко уронила руку на стол, развернулась ко мне всем корпусом — и от выражения её лица я непроизвольно вздрогнула.
— Чего это ты про него вспомнила? — слегка презрительно произнесла подруга, глядя с таким подозрением, что меня сразу затошнило. — Не поздновато?
Мне захотелось залезть под стол.
Собственно, тогда, двадцать с лишним лет назад, я постоянно так и делала, столкнувшись с полнейшим игнором со стороны собственных одноклассников.
И не только с игнором… Похожее презрение, что я видела сейчас в глазах Нины, сопровождало меня до самого выпуска. Я просила маму перевести меня в другую школу, но она только пренебрежительно фыркала и заявляла, что нечего убегать от проблем, и вообще — я во всём права, а остальные, не принявшие мою правду, дураки.
— Нин… — с трудом проговорила я, пытаясь согреть озябшие пальцы кружкой с горячим чаем. — Можешь просто ответить на вопрос? Пожалуйста. Это важно.
Она вздохнула, протяжно и тяжело, отвела взгляд, сделала ещё глоток из чашки, будто раздумывая, а затем сказала с холодком в голосе:
— Он жив. Тебе этого будет достаточно?
Я ответила прежде, чем успела задуматься над тем, что именно говорю.
— Нет.
— Ещё что-то надо? — Усмешка на лице Нины была горькой. — Но больше я не скажу.
— Почему?
— Ты издеваешься?! — Она возмущённо на меня посмотрела. — Ты уже один раз испортила ему жизнь. Хочешь ещё разок?!
Этими словами Нина будто плеснула мне в лицо кипяток.
Щёки загорелись, глаза я зажмурила — их как будто кто-то пытался ножом из меня вырезать, — а в груди стало тесно и больно.
И я вновь не могла дышать.
7
Сколько мы так просидели, не знаю. Нина молчала, да и я тоже. Только она продолжала пить чай, а я до сих пор не сделала ни глотка.