- Останьтесь здесь и молитесь, - велел рыцарям отец Маршан, - завтра мы отправляемся на юг с нашей миссией.
- Благодарение Господу, - сказал Робби.
А Скалли выпустил газы. Звук отразился от стен аббатства и затих.
- Господи, - произнес Скалли, - на этот раз мокрый.
Орден Рыбака был освящен и отправлялся на войну.
- Секрет в том, - сказал Томас, - чтобы вложить болт в паз.
- Болт?
- Болт. Стрелу.
- А! - произнесла женщина. - Я была уверена, что что-то забыла. Такое случается, когда стареешь. Начинаешь забывать всякое. Мой муж показал мне, как пользоваться этими штуковинами, - она положила арбалет на маленькую деревянную скамейку между двумя апельсиновыми деревьями, - но я ни разу не стреляла.
Хотя у меня возникало искушение пристрелить его. А ты убегаешь?
- Да.
- Мы промокнем. Пойдем внутрь, - женщина была старой и сгорбленной, маленького роста и едва доставала Томасу до пояса. У нее было проницательное смуглое лицо, покрытое морщинами. Она носила сутану монахини, но поверх нее - дорогой шерстяной алый плащ, отороченный горностаем.
- Где я? - спросил Томас.
- Ты спрыгнул в монастырь. Монастырь Святой Дорки. Полагаю, я должна тебя поприветствовать, так что добро пожаловать.
- Святой Дорки?
- Она совершила много хороших деяний, как мне сказали, так что уверена, что она была ужасно скучной, - старуха прошла через низкую дверь, и Томас, последовав за ней, подобрал арбалет.
Это было прекрасное оружие с ложем из каштана, отделанным серебром.
- Он принадлежал моему мужу, - объяснила женщина, - у меня так мало от него осталось, что я сохранила его на память. Не то чтобы я и правда хотела о нем вспоминать. Он был на редкость отвратительным, как и его сын.
- Его сын? - спросил Томас, положив арбалет на стол.
- И мой сын. Граф Мальбюисон. Я вдовствующая графиня одноименного графства.
- Миледи, - произнес Томас с поклоном.
- Боже ты мой! Манеры еще не позабыты! - радостно заявила графиня, потом уселась в кресло с подушками и похлопала по коленям. На мгновение Томас решил, что она приглашает его там сесть, но потом, к своему облегчению, увидел серого кота, появившегося из-за спинки кресла и прыгнувшего женщине на колени.
Она махнула рукой, как будто приглашая Томаса присесть где-нибудь, но он остался стоять. Комната была небольшой, всего четыре или пять шагов в каждом направлении, но заполнена мебелью, которая, казалось, была бы уместнее в большом зале.
Там был стол, покрытый гобеленом, два больших сундука, скамья и три кресла.
На столе стояли четыре массивных подсвечника, несколько кубков и блюд и богато украшенный шахматный набор, а на побеленных стенах висели распятие и три кожаных панно, на одном была нарисована охотничья сцена, на втором - пахарь, а на третьем - пастух со стадом.
Гобелен, изображающий двух единорогов в розарии, свисал над небольшой аркой, за которой, по всей видимости, скрывалась спальня графини.
- А кто ты? - спросила она.
- Меня зовут Томас.
- Томас? Это английское имя? Или норманнское? Ты говоришь как англичанин, я думаю.
- Я англичанин, хотя мой отец был французом.
- Всегда любила полукровок, - промолвила графиня. - Откуда ты бежишь?
- Это очень долгая история.
- Я люблю долгие истории. Меня заперли здесь, потому что иначе я бы тратила деньги, которые предпочитает проматывать моя невестка, так что здесь только монахини составляют мне компанию.
- Они милые женщины, - она помолчала, - в целом, но очень нудные. На столе есть немного вина. Оно не очень хорошее, но лучше, чем ничего. Я люблю разбавлять вино водой, которая в том испанском кувшине. Так кто тебя преследует?
- Все.
- Должно быть, ты очень порочный человек! Великолепно! Что ты натворил?
- Меня обвиняют в ереси, - ответил Томас, - и в похищении жены другого человека.
- О, дорогуша, - сказала графиня, - не будешь ли ты так любезен принести мне вон то одеяло? Темное. Здесь редко бывает холодно, но сегодня просто озноб пробирает. Ты еретик?
- Нет.
- Кто-то, должно быть, считает, что да. Что ты сделал? Отрицал триединство?
- Расстроил кардинала.
- Не очень-то мудро с твоей стороны. Которого?
- Бессьера.
- О, это ужасный человек! Свинья! Но опасная свинья, - она помедлила, погрузившись в раздумья. За внутренней дверью послышались голоса, женские голоса, но они затихли.