Теперь он смотрел, как сгущается тьма и тени крадутся по пораженной чумой земле. Здесь процветает дьявол, подумал он, скользит по почерневшим в сумерках деревьям, как змея свернулся клубком вокруг разрушенной церкви.
- Возможно, они нас не преследуют, - произнес он почти шепотом.
- Возможно, первые стрелы как раз выпускаются, - сказала Женевьева, - или, может быть, они разожгли огонь внизу.
- Помолчи, - сказал он, - и теперь его тон был умоляющим, а не приказным.
В воздухе появились первые летучие мыши. В деревне залаяла и затихла собака. Сухие ветки сосен шумели на слабом ветру, и Роланд закрыл глаза и молился Святому Базилю и Святому Дени, двум его святым покровителям.
Он сжал вложенный в ножны меч, Дюрандаль, и приложил рукоять ко лбу.
- Пусть это не зло крадется ко мне во тьме, - молился он, - принеси мне добро, - он молился, как учила его мать.
В лесу послышался стук копыт. Он расслышал скрип кожи седла и клацанье уздечки. Заржала лошадь и послышались шаги.
- Жак! - позвал голос из темноты. - Жак! Ты там?
Роланд поднял голову. Над вершиной холма зажглись первые звезды. Мать святого Базиля была вдовой.
- Пусть не моя мать потеряет своего единственного сына, - молился он.
- Жак, ублюдок!, - снова прокричал голос. Латники, укрывшиеся в башне, посмотрели на Роланда, но он по-прежнему молился.
- Я здесь! - отозвался в темноту Жак Солльер, - а это ты, Филипп?
- Я Святой Дух, идиот, - прокричал в ответ Филипп.
- Филипп! - теперь латники в башне вскочили на ноги, выкрикивая приветствия.
- Это друзья, - объяснил Жак Роланду, - люди графа.
- О Боже, - выдохнул Роланд. Он не мог поверить в то облегчение, которое его охватило, столь большое облегчение, что он почувствовал слабость. Он не был трусом.
Никого, кто бы противостоял Вальтеру из Сигенталера на турнире, нельзя назвать трусом. Немец убил и искалечил на турнирах множество людей, всегда утверждая, что кровопролитие вышло случайно, но Роланд дрался с ним четыре раза и каждый раз унижал.
Он не был трусом, но в крадущемся мраке его охватил ужас. Война, понял он, не имела правил, и всех умений в мире будет мало, чтобы помочь ему выжить.
Филипп появился внизу башни, как тень.
- Нас прислал граф, - выкрикнул он.
- Лабруйяд? - спросил Роланд, хотя в этом вопросе не было необходимости. Латники графа дружески приветствовали своих товарищей.
- Англичане выступают, - объяснил Филипп. - Ты сир де Веррек?
- Да. Где англичане?
- Где-то на севере, - неясно ответил Филипп, - но поэтому мы здесь. Графу нужны все его латники, - всё больше солдат прибывало из темноты, ведя своих лошадей в разрушенный неф. - Можем мы разжечь костер?
- Конечно, - Роланд поспешил вниз по лестнице. - Граф послал вас, потому что англичане выступают?
- Его вызвали в Бурж, и он хочет взять на войну по меньшей мере шестьдесят человек. Ему нужны люди, уехавшие с тобой, - Филипп посмотрел, как слуга бьет кремнем по кресалу, чтобы поджечь пучок соломы. - Ты нашел Бастарда?
- Он в Монпелье, в плену, надеюсь, - Роланд все еще чувствовал слабость, поражаясь тому страху, который поставил его на колени. - Он в Монпелье, - повторил он, - но у меня его жена.
- Ребята порадуются, - сказал Филипп.
- Она под моей защитой, - сухо ответил Роланд. - Я предлагаю обменять ее на графиню.
- Ребята порадуются даже больше, - сказал Филипп.
- Потому что свершится правосудие.
- К черту правосудие, они насладятся, наблюдая за тем, как сучку накажут. О, и кой-какие люди приехали в Лабруйяд. Им нужен ты.
- Кто?
- Священник, - неясно ответил Филипп.
- Как вы узнали, где меня искать? - спросил Роланд, все еще удивляясь тому облегчению, которое почувствовал.
- Мы искали не тебя, - коротко ответил Филипп. - Нам нужен был Жак с его людьми, но мы знали, что вы уехали в Монпелье. У нас есть свой человек в Кастийоне д'Арбизон.
Он владелец таверны, подслушивает разговоры и отправляет нам послания. Он сказал, что Бастард уехал в Монпелье, что значило, что вы последовали за ним. Твой священник тоже его разыскивает.
- Мой священник?
- Тот, который ищет тебя. Возможно, Бастард даже следует за нами. Уж больно он желает отомстить, - Филипп резко замолчал, наблюдая, как Женевьева спускается по лестнице к свету небольшого костра, в котором теперь ярко горели солома и гнилая древесина. - О, милая штучка, - произнес он.