Опьянев от скорости, с которой социальный лифт пизданул его под жопу, Кастрат садит в машину свое овесное очарование, ее сестру, и, внимание! Едет в Мариуполь кидать понты перед посанами, дескать как по жизни встал. Вчера — подзалупная перхоть, сегодня — владелец тачки и персональной зоофилии.
Естественно на бп их тормозят для досмотра, и требуют документы на машину. Ебантяи делают скорбные лица, и вещают, что документы потырили „скоты из днр“. Гвардейцы пробивают машину — она в угоне (владелец — беженец из Донецка не поленился катнуть заяву). Они пробивают мальчика — а мальчик засвечен так, что глаза слезятся. Вот так свадебное путешествие закончилось в сизо мариупольского СБУ. Совет, как говорится, да любовь.
Эпично, ящетаю. Можно фильм снимать. Хрестоматия „Как не надо жить“».
Именно этот совершенно безумный в своей энергетике текст отпустил наше адское напряжение. Мы наконец-то начали пьянеть.
…………………………………
В общем, за первые месяцы войны, мы видели много сюрреалистичных вещей. Мы наблюдали, как невесту под руку выводят из подъезда, в то время как на околицах рвались грады навязчивого русского мира. По утрам родители вели детей за руку в детский садик, под гулкие разрывы дульной артиллерии. Под совершенно дикие сводки с фронта я видел, как люди пьют и пляшут в ресторанах. Война и мир не перемежаются, как в одноименном романе, о нет. Они вполне себе легко сосуществуют. В 10 километрах от города украинские защитники рубились с агрессором, в самом же городе люди влюблялись, женились, рожали детей, праздновали дни рождения, ездили с кумовьями на шашлыки, etc.
Нет, я не могу сказать, что это было равнодушие мещанства и обывательщины. Скорее всего, это была психологическая компенсация. Механизм внимания пытался отвлечься от войны, исключить её из микрокосма своего носителя. В первые дни танковых и артиллерийских штурмов весь Мариуполь ссутулился. Видев раньше войну только в низкого пошиба российских фильмах про Ичкерию, мы все непроизвольно вжимали голову в плечи. Канонада поначалу очень давит, и это почти физическое давление.
Идешь в магазин — голова всунута в плечи. Идешь на работу — ссутулишься, вроде бы как пытаешься спрятаться в самом себе от этих кошмарных децибел. Секс, попойки, школа, пары в университетах — всё с этой впружиненной в междуплечье головой. Как будто всему городу опостылели его шеи, как будто мы стали их ненавидеть.
Внезапно самым ходовым канцелярским товаром стал скотч. Люди лихорадочно закупали эту клейкую ленту и скотчевали свои дрожащие стекла крест-накрест. И, чем ближе к восточной стороне города находились дома, тем гуще в них скотчевали окна. Как показал нам черный день календаря — 24.01.2015 — этот скотч был призван стать успокоительным, но никак не защитой от градов.
…………………………………
Во-первых, до этого я и не подозревал, сколько в нашей повседневности пластика. Он буквально окружает нас, как водоросли рыбку в аквариуме. Количество пластика в твоей жизни ты можешь осознать только при помощи российской РСЗО град, которая на досуге может лупануть по восточной окраине твоего юго-восточного города.
Я зашел на мкр восточный через полчаса после первого залпа. Горело всё вокруг. Каждое здание, каждая вывеска. Запах гари, горелого пластика, симбиотично поселился в недрах моего китайского пуховика. Все пять каналов восприятия не давали забыть про странную филантропию единонародского соседа. И обоняние доминировало — каждый раз, когда я одевал свой потасканный пуховик, я вспоминал. Я вспоминал картинки, которые доселе видел только в фильмах-катастрофах.
Я шел в сонном оцепенении — мозг отказывал глазам в реальности происходящего:
— Горящая машина.
— Взорванная квартира
— Взорванный подъезд
— Неразорвавшийся снаряд в асфальте перед школой, с хвостом, смотрящим на восток.
— Трупы простонеба.
— Труп мужчины с оторванными конечностями.
— Совокупный женский вой.
— И странная тишина на фоне, как будто звуки мира впали в реабилитационный летаргический сон.
И все это на фоне всепроникающей гари, этого наглого запаха, что не признавал ни правил, ни границ, ни чужого права на обонятельный выбор.
Во-вторых, я узнал, что кровь в жизни не такая яркая и художественная, как в кино. Она какая-то бурая и рыжая. По-крайней мере, если ее много разлито на январском асфальте.