Ничего общего.
Ни одной клеточки.
Вы будете смеяться, но я никогда не был в России. Поездка в Ленинград с группой из училища в 1986 году не в счет. Во-первых, мы были только на экскурсиях, под строгим надзором, прямым маршрутом «поезд-гостиница-Эрмитаж». А во-вторых, Ленинград тогда нельзя было назвать типичной Россией. Так что для меня Россия всегда была чем-то вроде сочетания литературы, видео и аудио. Ну и плюс вкусовые ощущения. Довлатов, «Служебный роман», Андрей Петров и шоколад «Вдохновение». Все свое, родное, тогда еще советское.
Образ начал ломаться прямо с начала девяностых.
Сначала появился русский шансон. И казалось странным, как может страна, в активе у которой Чехов, Чайковский и Майя Кристалинская, крутить такую дрянь не на бытовом, магнитофонном уровне, не частным образом — на кухнях, не при детях, а вот так — открыто и даже радостно, не таясь и не стесняясь. Я, интеллигентный мальчик со скрипочкой, думал: «Должна же быть какая-то цензура! Это ведь самая настоящая уголовщина — она же не может считаться чем-то нормальным и обыденным!»
Но цензуру на тот момент отменили — мол, народ созрел! — и на всю страну пелись «Журавли летят над нашей зоной» и «За глаза твои карие, за ресницы шикарные».
С радио это переползло на телевидение. И какая-нибудь охреневшая от таких реалий Ангелина Вовк, помнившая еще торжественно-коммунистические концерты в Колонном зале, по-прежнему улыбчиво и приветливо, но уже немного растерянно, объявляла со сцены: «Поет Анатолий Полотно!» О зоне и чуть ли не матом.
Я охреневал не меньше Ангелины.
Замечу, что у нас здесь, конечно, был тоже не академконцерт в музыкальной школе, но представить себе украинский блатной шансон мне до сих пор довольно трудно. Павло Зибров, который тогда еще не подкрашивал усы, попробовал было спеть блатную украиномовную песню про то, как він любить бувати у казино, но это было так по-идиотски, что чувствовалось: в казино он как раз и не бывает. Не по карману. Какаянибудь поплавщина — просто жлобкувате гівно, не зона. Но сейчас не об этом. Сейчас о России.
Потом я стал бывать за границей и вот там наконец встретился с Россией вживую.
Русские.
Вечно недовольные, всегда страшно агрессивные, одетые так, что в толпе их легко отличить за километр со спины, разговаривающие нарочито громко и безапелляционно даже в храмах и музеях. У мужчин на лице «Ща въебу в торец!», у женщин — «Я для тебя слишком дорого стою!», даже у детей — «Мой папа ща тебе въебет в торец!» или «Моя мама слишком дорого стоит!» Я переходил на английский или французский и старался с ними не пересекаться (и по сей день стараюсь — произношение позволяет).
Потом вообще пошел госпостмодерн. Тут я не просто растерялся, а встревожился. Появилось вот это: «будем мочить в сортирах» и «укр?инцы тырят газ».
Я искренне не понимал, как глава государства в официальном выступлении, не дома на диване, среди своих, может совершенно серьезно, степенно, с лицом снулой рыбы употреблять такую лексику — «мочить» и «тырят». Я никак не мог представить себе, скажем, Брежнева или даже Хрущева, в интервью для центральной прессы употребляющего лексику зэка-рецидивиста.
А потом понеслось.
Марши нацистов в Москве, со свастикой, с хоругвями, убийства журналистов, которые население встречало дружным улюлюканьем, нескончаемые «Бумеры», «Бригады» и «Улицы разбитых фонарей» по телевизору…
Народ, один раз посмотревший «Иронию судьбы» и «Мюнхгаузена», не зафиксировался на достигнутом уровне. Оказалось, что «мюнхгаузенов» нужно было периодически подбрасывать, как дрова в печь: без присмотра народ дичает, как брошенный ротвейлер, и становится опасным, если вы идете по безлюдному пустырю.
Дачники прекрасно знают, сколько труда нужно вложить, чтобы превратить стандартные шесть соток в рай из малины и роз. Но этого мало: если вы оставите в покое свой идеальный участок хотя бы на один сезон, через год вы его не узнаете: от малин и роз не останется и следа — все заполонят двухметровые сорняки.
А если эти сорняки еще и удобрять? Поливать? Культивировать?
А если малину и розы жечь и выкапывать?
Вы можете себе представить скорость деградации?
Именно это мы теперь и имеем, триумф-апофегей: майданутые, укропы, сжечь всех хохлов напалмом…
И ведь таких — процентов девяносто пять. Остальные пять — именно то сияющее исключение, которое безжалостно подчеркивает общее правило. И вообще, они больше похожи на украинцев, даже в лексике. Я им поражаюсь: как они выстояли, как живут среди остальных?