Отец шумно выдохнул и отпил из кружки, смочив пересохшее горло. Я не двигалась, застыла, еле дыша, и смотрела на него широко открытыми глазами. Он не видел меня, погрузившись в нелегкие воспоминания.
"А потом каждому из нас поставили еще один одурманивающий, лишающий рассудка укол. Вечером дали только кусок чёрствого хлеба и кружку воды, и погнали спать в вагончики. Там были четырехъярусные деревянные нары, между которыми можно было едва протиснуться, чтобы залезть на свое место. Было ощущение, что я попал в фильм ужасов, с одной лишь разницей, что здесь была не игра актеров, а настоящая жизнь.
Больше всего поражало, что те, кто уже был там старались не разговаривать ни между собой, ни с нами. Я попытался разузнать у соседа, как он попал сюда, но тот просто смотрел и молчал, я видел, он напуган. А потом он лег, отвернувшись, и сделал вид, что уснул.
Я не мог спать, никак не мог понять, как мог предать близкий человек, друг, ведь считал Романа именно другом. Мне было страшно, и я, не переставая, думал о вас".
Когда я увидела отца, стоящего около двери, передо мной была часа весов, где на одной стороне Пирогов, на другой Калинин, и Роман перевешивал. Теперь же, с каждым словом отца, чаша Романа становилась легковеснее, и вот они поровнялись и встали на одном уровне. Я понимала, ещё полчаса и Пирогов взмоет вверх, ведь внутри зарождалась злоба и ненависть, но теперь уже к человеку, который воспитал.
«Буквально через пару минут я понял, отчего был скуп на слова мой сосед. В вагончик влетели несколько охранников и с ходу стали бить меня в зубы, крича, что много буду говорить - долго не протяну. Разговаривать без надобности, как оказалось, было строго запрещено. Честно, я так и не понял, как они узнавали о разговорах в вагончике, только забегали всегда вовремя, наверное, у них была прослушка, но я за все годы ее так и не обнаружил. Потому я мало знаю о своих соседях, хотя прожил с ними бок о бок не один год.
Разбудили нас рано утром, согнали с нар и выдали завтрак: кусок хлеба и кружку воды. Вот сижу я сейчас, пью чай с сахаром, а ни того ни другого не пробовал 14 лет".
Он хмыкнул и снова отпил. Я уставилась на бурую подслащенную жидкость в моей кружке, которая доступна даже бомжам. Сама не раз видела, как опустившиеся покупают стакан чая на подаяние. А тут разговор не о неделе или месяце, о долгих годах. Я не нашлась что ответить, да и нужно ли было мое вмешательство в такой момент. Он делал паузы, но не для моих вопросов, ему приходилось останавливаться, ведь он никогда не выступал на публике, он просто рассказывал свою ужасную историю. Я сходила на кухню и вернулась с новой кружкой, из которой поднимался пар.
Говоря о то, что в доме нет алкоголя, я лукавила, у меня стояла початая бутыль коньяка. Ее я тоже принесла и поставила на столик перед ним вместе со стаканом. Только, казалось, он не заметил этого или же просто не придал значения. Через пару минут он продолжил.
"Днем в обед нам варили вермишель без соли. А знаешь почему?"
Он посмотрел на меня, но я лишь покачала головой.
"Мучная диета нужна была не только для экономии, но и из соображений безопасности. Еще в Древнем Египте и Вавилоне рабовладельцы замечали, что если кормить рабов только мучной пищей, они, конечно, хуже работают, но зато становятся вялыми и неспособными бунтовать против своих хозяев.
После моего взлета, когда я думал, что жизнь устаканилась, я оказался в другом статусе и месте. Поначалу все казалось ужасной шуткой, и я как осел ждал, когда же закончится розыгрыш, войдёт Роман и можно будет выдохнуть. Только время шло, на завод привозили новых работников, и я ужасался масштабам нелегального бизнеса.
Работали мы по двенадцать часов в день. Сырье добывали тут же, на территории завода. Глину с песком мешали в огромных чанах и вручную делала кирпичи: набивали специальные формы этим раствором. Там же была примитивная печь, работала на мазуте, вот в ней мы обжигали сырые кирпичи.
Я теперь специалист, - снова усмехнулся он горько, - отлично формую и обжигаю кирпичи. Поначалу не успевал выполнять дневную норму, это 1500-2000 штук, и мне снова показали место. Бить они умеют хорошо, как и выщелкивать сапогами зубы".
И тут мне в который раз стало стыдно за свои мысли про его улыбку, и я покраснела, но спряталась за ладонью, прижав ее к пылающей щеке.
"Лечить нас не собирались, стоили мы недорого, так что особо за наши жизни никто не держался, кроме нас самих. А жить хотелось невыносимо. Иногда я вспоминал плохие дни своей прежней жизни, и мне становилось горько, тогда незначительные вещи казались крахом, теперь же я знаю им цену. Грош.