— Да, — мрачно произнес Рубен. — Соболезную.
Я знала это уже накануне, наблюдая за происходящим у дерева через дверь машины скорой помощи, но, только когда произнесла эти слова вслух, событие показалось реальным. Здоровую руку я приложила к щеке, обожженной дядиной сигаретой. Мне больше не нужно о нем беспокоиться. Больше он никогда не нападет на меня на ранчо, никогда не будет наводить страх на нашу семью или стараться отрезать мне палец. Я задрожала. Облегчение от осознания его смерти пришло вместе с глубокими сожалениями. Все повернулось самым ужасным образом. Я была благодарна маме за спасение, но дядя Стив не заслужил смерти, а она не намеревалась убивать его.
— А где моя мама?
— Никто не знает. — Рубен подробно рассказал, как услышал сирены проносящихся мимо его дома машин, поехал на ранчо и увидел вдалеке пожар. Огонь удалось потушить. Еще там была карета скорой помощи. Когда меня уже увозили, появился шериф Моррис. Маму нигде не смогли найти — в суматохе ночи она просто исчезла.
— Твой пикап тоже пропал, — доложил Рубен. — Но сегодня днем шериф Моррис нашел его в Викторвилле, у въезда на автомагистраль.
Я представила, как мама голосует на шоссе. Скорее всего, она поедет на север. Самым логичным вариантом была бы Мексика, но мама не выносит жару и ни бельмеса не понимает по-испански. Ей будет гораздо легче спрятаться от правосудия в лесах Северной Калифорнии, затерявшись среди коммун недовольных действительностью хиппи. Я вспомнила, как она поцеловала меня, когда я лежала на подъездной дороге, истекая кровью. «Я люблю тебя», — произнесла она и исчезла.
Из-за занавески появился темноволосый мужчина в белом халате, за спиной его маячила дородная медсестра в розовой униформе. На бейдже у врача значилось: «Аллан Ставрос». Он носил невероятно густые усы. Рубен вышел, чтобы освободить для медиков место.
— Таллула Джонс, — сказал доктор Ставрос, переворачивая страницу на планшете. Коричневая шкурка усов прыгала, когда он говорил, и отвлекала меня. Он стал что-то объяснять про кровеносные сосуды и сухожилия, и я постепенно поняла, что они не пришили, как я предполагала, мой отрезанный палец на место.
— Как это так? Почему? — Я услышала в своем голосе гнев и возмущение. — Как вы посмели? — требовательно воскликнула я. Черт подери, это же их работа. Теперь я останусь уродом на всю жизнь.
Доктор Ставрос сохранял полнейшее спокойствие перед лицом моего негодования.
— Давайте взглянем, что у нас тут.
Я не хотела смотреть на свою беспалую руку. Это отвратительно. Но когда врач осторожно размотал бинт, любопытство взяло верх. От мизинца остался лишь крошечный обрубок со сшитой наверху кожей.
Доктор осмотрел швы.
— Отек скоро пройдет, — сказал он. — Очень жаль, что мы не смогли пришить палец.
Мне явственно представилось, как дядя Стив придавил меня своим телом к полу и отрезал секатором мизинец.
— Завяжите это, — произнесла я. Как бы ни был любезен доктор Ставрос, я не хотела, чтобы он крутил мою руку в своей и пытался утешить меня бесплодными сожалениями. — Пожалуйста.
Когда он достал из ящика чистый бинт, я отвернулась и почувствовала, как повязку закрепляют вокруг ладони. На глаза навернулись слезы. Теперь придется до конца дней своих жить с маленькой культей вместо пальца. Любопытно, как бы мама применила в данном случае свою теорию стакана виски. Не замечать недостающего пальца нельзя, притвориться, что все совсем не так, тоже, да и переезд в данном случае не поможет. Фиговая, выходит, теория. Единственный способ справиться с проблемой — это повернуться к ней лицом.
— Подождите.
Доктор Ставрос остановился, и бинт стал разматываться. Я подняла руку и принудила себя внимательно изучить ее. Вот что осталось от моего мизинца: уродство. Я прикоснулась к обрубку, провела по единственному уцелевшему суставу и потыкала кожу над ним, стараясь не задевать швы: это смотрелось дико и непривычно.
Если подумать, то выглядит не так уж страшно. Возможно, это произошло под влиянием лекарств, но я вдруг почувствовала благодарность за то, что хотя бы жива. Потеря мизинца не повлияет на мою повседневную жизнь. Со временем я, вероятно, даже забуду, что потеряла крошечную часть тела. Чем дольше я смотрела на палец, тем больше ослабевал мой ужас перед приобретенным изъяном. Наконец врач настоял, что надо все-таки сделать повязку, чтобы не занести инфекцию.