Кристиан молчал. Не пытался заговорить, поняв ее состояние не касался её, только иногда косился исподлобья — с любопытством, в котором, возможно, пряталось сожаление.
Как и следовало ожидать, отряд встретил их с ехидством и усмешками.
— Что, ваша светлость, — хмыкнул немолодой Пер, жуя травинку, — недалеко вы убежали?
Анна ничего не ответила. Лицо её вновь стало холодным и неподвижным, как у статуи. Её ледяное безразличие было столь непроницаемо, что от него, казалось, сводило зубы. Она позволила себе помочь, позволила усадить себя на другую лошадь — и ни словом, ни взглядом не выразив каких-либо эмоций. Даже когда поводья её лошади оказались в руках Кристиана.
А он всё смотрел и не понимал. Ещё совсем недавно она рвалась, царапалась и кричала, словно дикая кошка — а сейчас рядом было практически лишенное каких-либо чувств тело. Воистину она оправдывала свое прозвище - «ледяная королева».
Он вдруг подумал, что предпочёл бы вновь ощутить её кулаки, услышать крик — что угодно, только не это ледяное молчание. Потому что сейчас он чувствовал себя не победителем.
Дальнейший путь госпожа Бьельке проделала под усиленным надзором. Поводья её лошади почти всё время находились в руках Кристиана или кого-то из его людей. Ела она под их присмотром, а когда наступила пора ночевать, сам Норденфальк расположился спать недалеко от неё, перегородив путь к выходу. О побеге оставалось только мечтать.
Но Анна была не из тех, кто смиряется. Следовало выяснить, в чём именно её обвиняют, раз её везут в столицу как пленницу. Переступив через свою гордость, она следующим утром, когда отряд уже выехал на дорогу, обратилась к Кристиану:
— Чем я провинилась перед Карлом Бонде, что меня, как преступницу, везут в Стокгольм?
Он бросил на неё быстрый взгляд, помолчал немного, будто обдумывая, стоит ли отвечать, а затем нехотя проговорил:
— Тем, что упорно называете его величество Карлом Бонде. И не признаёте его королём Швеции.
Анна вздохнула с досадой:
— Помилосердствуйте, но я никогда не оспаривала его права на престол, — возмутилась она. — Да, я не питаю к нему любви, но и слова дурного о нём не говорила.
Кристиан сжал поводья. Он не знал, что ответить. Сказать прямо, что её подозревают в связях с унионистами? Глупо. Половина знати, открыто или тайком, поддерживала идею единства королевств, если им это было выгодно. И сам он не был уверен, вправе ли говорить ей об этом. Поэтому отмахнулся:
— Вот приедем в столицу — его величество сам всё объяснит. Мне лишь поручено доставить вас в целости и сохранности.
— И тем не менее, — настаивала Анна, — я хочу знать, в чём меня обвиняют. Что я сделала?
Кристиан резко повернулся к ней:
— Что сделали ? — на сей раз в нём вспыхнула злость. — А то, что поддерживаете Унию, тем самым ослабляя Швецию — это, по-вашему, ничего не значит?
— Я никому не вредила! — Анна вскинулась, голос её зазвенел. — Вы обвиняете меня в том, что я храню верность престолу, которому присягнули мои отец и дед? Простите, но в наши дни, когда сепаратисты мечутся между присягами и ищут, где выгоднее, это, скорее, добродетель. И да, я горжусь этим.
— Гордитесь тем, что ваш деверь устроил бойню у ворот Стокгольма? Перерезал крестьян, как скот?
— А вы думаете, он советовался со мной? — не унималась Анна и глаза её сверкнули. — Меня тогда вообще не было в городе! Я никак не могла повлиять на его решение. И к слову — родственников не выбирают. Меня никто не спрашивал, хочу ли я войти в эту семью. И вы сами это прекрасно знаете, Кристиан.
Последние слова она произнесла как бы с упреком и с такой горечью, что весь гнев Кристиана вдруг рассыпался, как уголь в золе. Он смотрел на неё — сжимающую губы, отвернувшуюся, прячущую свою боль под маской высокомерия — и не знал, что сказать.
Кристиан внимательно посмотрел на неё. Её лицо снова стало холодным и замкнутым, но в глубине синих глаз дрожали слёзы — не слёзы слабости, а того беззвучного, упрямого отчаяния, которое особенно мучительно наблюдать в сильных людях. И ему стало невыносимо неловко и грустно.
Такую же грусть он ощущал когда-то, много лет назад — мальчиком, когда предложил ей сбежать, убежать из родительского дома. Тогда, как и сейчас, ему казалось, что он задыхается от её боли. Что если он хоть как-то сможет облегчить её страдание — он вывернется из кожи вон, но сделает это. Лишь бы она снова улыбнулась.