Еле выдержав праздничную мессу, она соврала деверю, что чувствует недомогание и хочет скорее отправиться домой, чтобы не раздавать подарки крестьянам, как того требовал обычай.
Укрывшись в своей комнате, Анна сперва решила вовсе не выходить на праздник. Её душили обида и досада, и всё внутри кипело так, что хотелось запереть дверь, распустить волосы и дать волю слезам. Но вскоре к ней заглянула Ингигерд, искренне расстроенная, вкрадчивым голосом она пыталась понять, что случилось. Анна не могла обидеть её ещё сильнее отказом — пообещала, что немного поспит, и, возможно, головная боль пройдёт.
Да и в самом деле, — пыталась она уговорить себя, лёжа на подушках с рассеянно пялясь в потолок, стоит ли из-за какого-то молодого повесы лишать себя редкой возможности блеснуть?
Когда вечером Анна вошла в большой зал замка, она была снова собранной и весь ее облик просто кричал о роскоши. Окинув взглядом зал, она с удовлетворением отметила, что, кроме хозяйки замка Ингигерд, пожалуй, ни одна из присутствующих дам не могла сравниться с ней по изяществу и изысканности. Окрестные дворянки — пусть и миловидные — были облачены в широкие упелянды из добротной, но обыкновенной шерсти, чепцы на их головах были просты, хоть и из тонкого льна. А вот Анна вышагивала с гордо приподнятой головой в изысканном бархатном робе цвета опавших листьев, сшитого по последним фламандским модам. Обнажённые плечи, обрамлённые мягким мехом куницы, были на грани дозволенного, её образ был не просто нарядным — вызывающе великолепным. Ткань ложилась тяжёлыми струящимися складками, шлейф — почти в метр длиной — тянулся за ней, подчёркивая грацию её походки. Анна управлялась с ним так ловко, что это само по себе вызывало завистливые взгляды. Кольца на её пальцах мерцали при каждом движении, выглядывая из-под узких длинных рукавов с раструбами. А на голове сиял расшитый золотом и речным жемчугом убор, достойный самой королевы.
Туре, единственный, кто не оробел от её великолепия, радостно приветствовал её. Он подошёл с улыбкой, поцеловал в лоб — жест, от которого веяло искренним уважением и теплом.
— Моя дорогая невестка, ты сегодня просто ослепительна, — промолвил он. — Не удивлюсь, если после этого праздника мне придётся принимать сватов и выдать тебя замуж снова.
Устраиваясь в кресле рядом с хозяйской четой, Анна скептически усмехнулась про себя. Она была уверена, что к ней не то что свататься не будут — её даже потанцевать никто не пригласит на этом балу, хотя танцевать она страсть как любила.
Поэтому с хорошо разыгранным равнодушием она наблюдала за парами, выстраивавшимися для чинного танца — время бойких плясок ещё не пришло, было слишком рано.
И всё же, когда Туре Турессон вдруг решил возглавить шеренгу танцоров, пригласив Ингигерд, в сердце у неё кольнуло неприятное предчувствие. Похоже, ей действительно предстоит просидеть в гордом одиночестве. Но тут, словно по воле насмешливой судьбы, она увидела перед собой Кристиана Норденфалька.
Он изящно поклонился и протянул ей руку.
Как зачарованная, Анна поднялась. Он взял её ладонь, накрыв своей, как и подобалось для танцев — аккуратно, с достоинством, касаясь лишь кончиками длинных пальцев. Она опустила глаза в пол, как велел этикет — знатной даме не следовало открыто рассматривать мужчину. Но под густыми ресницами её взгляд всё же скользнул к нему. Одежда на Кристиане явно была одолжена Туре — как радушным хозяином. Ведь в Кальмар Норденфалька доставили в изодранной рубашке и разрубленной куртке. И всё же, как ладно сидел на нём тёмный, почти чёрный упелянд, отливавший синевой в свете факелов! Цвет ночи — и глаза у него такие же: серые, глубокие, как бездонные озёра в полнолуние.
Анна не выдержала. Она подняла глаза и открыто посмотрела на своего кавалера — и тот, словно обожжённый, задержал на ней взгляд. В этот миг что-то невидимое пробежало между ними. Туре, наблюдавший исподтишка, был готов поклясться, что от этой пары искры летели.
Заиграла музыка, и начался танец. Это был чинный, но изящный «низкий танец» — и к удивлению Анны, Кристиан прекрасно его знал. Он двигался с достоинством, уверенно, сдержанно, но с внутренней силой. Уверенность Кристиана передавалась ей. Она уже не пряталась за маской равнодушия. Улыбалась, позволяла себе бросать на него короткие взгляды — иногда даже открытые, игривые. Он отвечал тем же, и с каждой минутой всё больше забывал, кто он, откуда, и тем более, что помолвлен.