Он был с ней — и больше ничего не существовало. Он жадно ловил её глаза, её улыбку, старался быть рядом, чтобы почувствовать аромат диковинных пряных притираний, уловить тепло её кожи, услышать шорох ткани её платья. Анна ощущала, как тает внутри. Она ловила себя на том, что не хочет, чтобы этот танец заканчивался.
А Туре был доволен. Всё шло как надо. Сама того не понимая, Анна способствовала воплощению его плана, обольщая Норденфалька.
Он уже теряет голову, — подумал Туре. — Ещё немного — и он как спелая слива упадёт мне в ладони.
Танец закончился, и Кристиан сопроводил Анну на её место. Они перекинулись парой ничего не значащих фраз, и он отошёл к другим гостям, где весьма раздосадованная датская вдова, надув губы, что-то выговаривала ему. Но он не слушал её, всё посматривая во главу зала, где на своём резном кресле с высокой спинкой восседала госпожа Бьельке, с той самой непроницаемой улыбкой, которая раздражала и одновременно влекла его.
Анна в свою очередь, сидя в тени высокого трона Туре, чувствовала на себе его взгляд и старалась выглядеть безразличной. Игра продолжалась, и она не позволяла себе оступиться — по крайней мере, на виду. Но сердце стучало всё громче, и одиночество, так тщательно прикрываемое шелками и жемчугами, вдруг ощутилось с пугающей остротой.
Танцы сменились песнями менестрелей. В остальной Европе куртуазная любовь и идеалы рыцарства уже начали терять свои позиции, эпоха рыцарства клонилась к закату, но здесь, в Северной Европе, она вошла в самую свою силу, и дамы томно вздыхали над виршами о страстной любви к прекрасной даме, а мужчины примеряли на себя описываемые подвиги. Вся эта атмосфера любовного томления, весёлый и разудалый праздник середины лета, опьяняющее вино и свободно чувствующие себя гости будоражили и волновали, и Анна в который раз остро почувствовала своё одиночество и неодолимое желание избавиться от него хоть на мгновение.
Праздник уже перешёл в ту самую стадию, когда подвыпившие гости собирались в круг для весёлой каролы, а некоторые дамы, краснея и хихикая, заявляли, что утром непременно пойдут умываться росой. Анна вдруг с удивлением обнаружила у своего кресла Норденфалька, который после нескольких бокалов вина стал вести себя не так официально. Стоя рядом, он опёрся рукой на резную спинку кресла и нависал над женщиной, отчего у той гулко забилось сердце.
— Ну что, — решила немного съязвить она, вскинув бровь, — эта датская вдова уже пригласила вас составить компанию в купании в росе?
— Не имею ни малейшего желания помогать ей валяться в траве, — отозвался Кристиан, прихлёбывая из кубка вино.
Анна звонко рассмеялась:
— Уверена, что она будет разочарована. Я давно не видела, чтобы на мужчину предпринимали такую отчаянную атаку.
— Дело не в отчаянности атаки, — усмехнулся её собеседник, — а в том, кто её предпринимает.
— Полагаю, что если бы атака исходила от вашей наречённой, то вы бы моментально выкинули белый флаг, — Анна и не ожидала, что эта её фраза возымеет такое воздействие, но Кристиан сразу помрачнел и глухо пробормотал:
— Несомненно.
От кресла, тем не менее, он так и не ушёл, и вскоре французское и рейнское вино, кажется, окончательно развеяли тень на его лице — Кристиан вновь был в настроении шутить, и с немалой сноровкой передразнивал менестрелей, комментируя происходящее с изящной насмешкой, заставляя Анну то фыркнуть от смеха, то смеяться в голос. Праздник близился к полуночи, и хоть за окнами было светло, как днём — северное лето не знало темноты — усталость всё же давала о себе знать. Охмелевший Туре, окружённый своими соратниками, азартно рассказывал что-то, отчего те то и дело разражались громким смехом. Ингигерд отправилась в свои покои — проверить, как спят дети, — а гости, утомлённые весельем, начали по одному исчезать из зала.
Анна тоже решила, что ей пора. Поднявшись с кресла, она мягко проговорила:
— Уже поздно, господин Норденфальк. Мне пора в свою комнату — я устала.
— Я провожу вас, — прозвучало тут же, без колебаний.
Анна хотела было возразить, но слова застряли в горле: он уже взял её за руку, и с тем небрежным, почти ленивым изяществом, которое делало мужчин особенно опасными, повёл прочь из зала.