Слуги, согнувшись в поклоне, распахнули двери. Они вышли в длинный пустой коридор, освещённый лишь серебром самой короткой ночи в году — и самой светлой. Далеко позади остался гул голосов, звон кубков и звуки веселья. Здесь же — тишина, прозрачный воздух, пахнущий травой и морем, и только шаги эхом отдавались под каменными сводами.
Анна вдруг поняла, насколько душно было в зале. Стоило пройти всего пару шагов, как в голове у неё закружилось. Она остановилась, слегка опершись о стену.
— Что с вами? — Кристиан мгновенно оказался рядом, его рука легко коснулась её локтя.
— Ничего страшного. Свежий воздух просто... опьяняет. — попыталась пошутить Анна, хотя сердце колотилось совсем не от нехватки кислорода.
Она ожидала, что он просто подождёт, может быть, поддержит под руку. Но Кристиан молча подхватил её — и на мгновение пристально вгляделся в её лицо, словно что-то искал. Она хотела было снова улыбнуться, дать понять, что с ней всё в порядке, что можно идти дальше. Но прежде, чем улыбка успела оформиться, он, чуть склонив голову, мягко, почти мимолётно коснулся щекой её щеки — и сразу же поцеловал.
Анна застыла. Мир сузился до кольца его рук, до прикосновений, ощущений. Его губы скользнули к уху, затем — к шее, чуть ниже, к обнаженным плечам, и холодная дрожь прошлась по её спине. Он держал её так, словно боялся отпустить, и всё в его прикосновениях кричало не о вожделении, а о боли желания — давно вытесненной, запретной, но неотвратимой. Когда его ладонь легла на ее грудь, мягко, почти с благоговением, её охватило смятение. Он был нежен. И именно эта нежность была опаснее всего. Если бы он продолжил, то это ей бы пришлось выкинуть белый флаг. Поэтому она, сжав зубы, упёрлась ладонями в его грудь и резко оттолкнула.
— Вино моего деверя, выходит, такое крепкое, что способно заставить вас забыться? — проговорила она ядовито, с той ледяной усмешкой, которую уже однажды выработала в себе как оружие.
Он не ответил.
— Я не датская вдова, господин Норденфальк, — продолжила Анна сдержанно, хоть голос чуть дрожал, — и не женщина, с которой можно мимоходом развлечься в коридоре замка. И позвольте напомнить вам — у вас есть невеста, которую вы любите.
Кристиана будто холодной водой обдали. Он и впрямь забылся — светлая, будто заколдованная, ночь, баллады менестрелей, отзывающиеся в груди давно заглушённой тоской, близость этой женщины, её шелковистая прохладная кожа под его губами — всё слилось в единое, ослепляющее чувство, которое вырвалось наружу, обнажённое и беззащитное. Но сейчас всё рухнуло: её голос, жёсткий, насмешливый, как пощёчина, сбросил его с высоты на землю.
Она снова была недосягаемой госпожой Бьельке, а он — человек, перешедший границу, не имевший на то права.
Кристиан побледнел. Не говоря ни слова, он отступил на шаг, и, словно подчиняясь какому-то древнему, забытом обряду покаяния, опустился перед ней на одно колено.
— Прошу простить меня, госпожа, — выговорил он хрипло. — Я... я и правда забылся. Если вы...
— Хорошо, вы прощены, — резко, почти отрывисто перебила его Анна. В голосе её не было ни дрожи, ни мягкости, лишь железная воля, как будто только она и удерживала её от чего-то опасного. — Но не провожайте меня далее. Дорогу в свою постель я найду сама.
И, не дожидаясь его ответа, она развернулась и пошла по коридору, тихо, но быстро, не оглядываясь.
8
Этой ночью не уснули ни он, ни она.
Кристиана разрывали противоречивые чувства — с одной стороны, острое, мучительное желание вновь коснуться её, прижаться щекой к шелковистой коже, снова услышать её смех и вдох, от которого по спине пробегали мурашки. С другой стороны — глухая печаль, будто в его груди медленно рассыпалась пустая скорлупа от отвергнутого чувства. И мучительная, душащая вина. Он не имел права — ни по положению, ни по обстоятельствам. Его терзала мысль, что он не просто зашел слишком далеко — он повел себя как юнец, утративший контроль. А ведь он дал себе клятву быть достойным... Не просто мужчины, но рыцаря. И теперь он не знал, как глядеть ей в глаза.
Анна тоже не сомкнула глаз. Всё тело отзывалось дрожью на его прикосновения, и сама мысль об этих поцелуях заставляла её трепетать, как от жара. Она не испытывала такого… никогда. Но вместе с тем в ней поднималась тревога, вязкая, цепкая. Тут же страхи нашептывали ей, что молодой симпатичный дворянин видит в ней лишь возможность развлечься. И оба — он в своей комнате, она в своей — пришли к одному и тому же выводу: надо забыть. Надо вырвать с корнем ту самую симпатию, этот магнетизм, эту неуместную близость, пока она не пустила корни.