В голосе Туре зазвучало то, что сложно было назвать прямым обвинением — скорее, осторожным сомнением. Но его глаза выдавали большее.
— Возможно, вы сочтёте меня старым подозрительным воином, но мне не по нраву, когда мой король начинает действовать скрытно. Когда слишком уж многое делается в полумраке. От таких решений слишком часто страдают не злодеи, а добрые и честные люди. Как вы, Кристиан.
Он осушил кубок, поставил его на стол, чуть ближе наклонился к молодому человеку и уже тише, почти интимно добавил:
— Вы ведь не из тех, кто умеет жить в самообмане. Вы приехали в Стокгольм чтобы служить честно. Но если окажется, что честь и власть пошли врозь… вы ведь задумаетесь об этом, правда?
Кристиан сразу стал серьезным и настороженным.
-Не знаю, – сухо ответил он.
-Позвольте вам не поверить, – возразил Бьельке, – полагаю, что вам были даны очень четкие инструкции относительно моей невестки.
-Инструкции мне действительно были даны, – согласился Норденфальк, – мне было велено привезти госпожу Бьельке ко двору, что я и выполнял, но о цели этого мне неизвестно.
Туре искусно манипулировал, не торопясь раскрывать все карты. Кристиан же благоразумно умолчал о приказании Стуре обыскать и госпожу Бьельке, и ее багаж, но при этом смотрел Турессону в глаза с такой честностью, что тот поверил — Норденфальку не сообщили о настоящей цели доставки магнатки в Стокгольм. В конце концов, сильные мира сего далеко не всегда посвящают в планы своих исполнителей.
— Для чего же тогда Бонде понадобилась моя невестка? — словно вслух размышляя, протянул Туре.
Норденфальк лишь плечами передернул.
— Его величество пожелал видеть госпожу Бьельке при дворе.
— И для этого прервали её скорбь по усопшему мужу в монастыре и под конвоем отправили в Стокгольм? — в голосе Туре слышалось едкое ехидство.
Кристиан промолчал. Туре был прав, и сам Кристиан прекрасно понимал: предлог, по которому Анну выманили в столицу, был мнимый. Но он был уверен, что у Анны не было при себе никаких бумаг, и потому Кристиан считал, что на неё возвели поклёп.
— Нет, милейший мой Норденфальк, — Туре перестал ходить вокруг да около и, присев напротив, заговорил ровно, но с такой убеждённостью, что слова его ложились тяжёлым грузом на стол, — я уверен: заполучив Анну, его величество начал бы шантажировать нас. Он прекрасно знает, что я испытываю к жене покойного брата искренние и тёплые чувства, и ни за что не допущу мысли, что с ней случится что-то дурное. Потому моя невестка и была для него чем-то вроде рычага давления на меня.
— Даже если и так, — вскинулся Кристиан, — то спрашивать надо с самого короля, а не со меня!
Туре улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли смеха — только холодная уверенность в собственной правоте.
Что вы, что вы, я вас ни в чём не обвиняю! — поспешил развеять сомнения Туре. — Просто… если Бонде имел такую цель, то… с моей точки зрения, такое поведение недостойно короля.
Сам Туре прекрасно понимал, что проделывает ровно то же самое, что и Карл Бонде, но Норденфальку знать об этом ни в коем случае не следовало. Кристиан молчал, взвешивая каждое слово. Тогда Туре решил пойти ва-банк.
— Вы очень нравитесь мне, Норденфальк, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — я считаю вас истинным рыцарем, достойным и честным человеком. Не кажется ли вам, что такому человеку, как вы, следовало бы служить монарху, который по-настоящему оценит вашу честность и преданность?
Кристиан вскинул на него свои серые глаза, сверкающие сталью.
— Вы пытаетесь переманить меня на свою сторону, господин Бьельке? — спросил он, не скрывая удивления.
Туре лишь усмехнулся.
— В таком случае… — твёрдо, но с иронией в голосе, продолжил Кристиан, — я вынужден отказать вам. Нет чести и достоинства в том, чтобы предавать своего короля.
— Даже если он заставляет вас совершать бесчестные поступки? — задумчиво произнёс Туре. — Вы так благородны, и я уверен, что с вами моей невестке ничего не грозило. Но как насчёт столицы? А если бы ей угрожало что-то… ужасное? Заточение или… вынужденный брак по принуждению?
Туре удалось заронить в душу Кристиана семя сомнений. Увидев, как в глазах молодого рыцаря мелькнуло смятение, он не стал останавливаться и продолжил, голос его звучал мягко, но твёрдо: