— А Эрика ты любила?
Вопрос ударил точно в цель. Анна вздрогнула.
— Нет? — продолжал он. — Тем не менее, ты была хорошей женой и хозяйкой, поддержкой своему мужу во всем. Брак — это не сказка о любви. Это союз. Партнёрство. Ты должна понять — любовь между мужем и женой часто приходит позже. Посмотри на меня и Ингигерд. Наш брак тоже был заключён по расчёту, но мы уважаем и любим друг друга. Это пришло со временем.
- Иногда мне кажется, что никакой любви нет, — устало пробормотала Анна, глядя в одну точку, — а люди просто прикрывают ею свои слабости и амбиции. Я не выйду замуж за Норденфалька. Просто не хочу.
Туре, который до этого сдерживался, вдруг с яростью грохнул кулаком по столу так, что опрокинул стоявшую на нем посуду. Вино пролилось, посуда задребезжала и затихла, как перед бурей.
— Нет, ты выйдешь за него замуж! — процедил он сквозь зубы. — Это выгодная партия во всех смыслах. И ты выйдешь за Норденфалька даже если мне придется тащить тебя к алтарю силком!
— Ха! Посмотрим, как у тебя это получится! — вскинулась Анна. Ее голос был ярок, гневен, почти торжествующ. Она резко обернулась и, взметнув юбками, гордо вышла из комнаты, оставив Туре в ярости и с разлитым вином.
С этого дня на Анну началась настоящая осада. Туре, привыкший действовать напором и расчетом, бросил все силы на то, чтобы сломить сопротивление невестки. Если Норденфальк уже принял решение и держался его с молчаливым упорством, то Анна Бьельке сопротивлялась. И сопротивлялась ожесточенно.
Конечно, если бы Кристиан сам — по любви — попросил ее руки, она бы и не колебалась. Она бы согласилась. Но теперь... Теперь всё выглядело совсем иначе. Туре запудрил ему мозги, одарил блеском, влиянием, перспективой, и тот поддался. Анне казалось это унизительным.
Ей хотелось, чтобы выбрали ее — не титул, не влияние, не знатную фамилию, а ее саму.
Отношение к Кристиану изменилось. Он больше не казался ей таким честным и благородным. Теперь он выглядел в ее глазах как все те, кто метался от одной партии к другой, ища, где жирнее кусок.
Она пыталась с ним поговорить — хотела прояснить, понять, услышать хоть слово не об амбициях, а о чувствах. Но Туре, который ещё недавно всячески поощрял их встречи, теперь не оставлял им ни шанса на уединение. Он всё предусмотрел. Теперь каждый их разговор происходил в присутствии кого-то — капеллана, Ингигерд, кого угодно.
В ход пошли все средства. Уговаривал Туре, уговаривала Ингигерд, даже служанки шептали, краснея, какой благородный и изысканный этот господин Норденфальк. Капеллан на проповеди говорил о святости брака и обязанностях мужа защищать и направлять жену. Казалось, весь Кальмар сговорился, но Анна так и не соглашалась на помолвку.
И вот, в конце концов, Туре поставил ее перед фактом: помолвка состоится в десятый день июля. Хочешь ты или нет — она состоится.
Анна не ответила. Просто ушла. И на два дня заперлась в своей комнате, никого к себе не впуская.
Ей ничего не оставалось, как смириться. Туре, как выяснилось, и впрямь был готов тащить ее к алтарю силой — и не в переносном смысле. Поэтому Анна решила, что, коль уж ей не оставили выбора, она хотя бы оставит за собой право на чувства. На то, чтобы не чувствовать радости. И если она покорится — то без ликования, без торжества, без света в глазах и пусть все это видят.
В день помолвки, когда служанки наряжали ее, Анна сидела, словно статуя — холодная, отрешенная, молчаливая. Любая другая невеста, может быть, волновалась бы, краснела, теребила подол — но не она. Она лишь глядела в одну точку, позволяя себе быть куклой в чьих-то руках.
По случаю столь знаменательного события в Кальмар вновь съехалось местное дворянство. Замок шумел, залы были полны голосов. Кумушки судачили — кто с ехидцей, кто с воодушевлением — о причинах столь внезапной помолвки. Нет-нет, да и проскальзывали намёки: уж не в дороге ли, по пути в Стокгольм, между госпожой Бьельке и этим молодым рыцарем что-то произошло?
Молодые девицы на выданье томно вздыхали: какая история! Прямо как в рыцарских романах! Может, и с ними однажды случится нечто подобное...
Анне же было всё равно. Когда ее, облаченную в роскошное голубое платье, вышитое серебром, ввели в зал, она шла с опущенными глазами, как обречённая. Ни на кого не смотрела, ничего не замечала.