В главной зале собрались все — Туре с семейством, капеллан, ближайшие вассалы, приглашённые гости, окрестные сеньоры. Повсюду царило радостное предвкушение праздника: смех, приветствия, одобрительные взгляды. Все ждали начала.
Лишь один человек среди них был совершенно не похож на остальных — Кристиан. Разодетый в синий бархат, он стоял у помоста, выпрямившись, как перед боем, и был страшно бледен. Решение, которое он принял, не далось ему легко. Он каждый день, каждую ночь боролся с сомнениями и муками совести. Предательство обручённой, обман, переоценка своих ценностей — всё это разъедало его изнутри.
Но он уже преступил одно слово. Нарушить и второе — он бы не простил себе этого никогда. Поэтому он стоял — с видом суровым, но напряжённым — и с надеждой, почти мольбой, смотрел на Анну, словно пытаясь отыскать в её лице хоть что-то — движение, взгляд, проблеск — что подтвердит: всё не зря. Что она не отвергает его совсем. Что его выбор, как бы ни был труден, всё же был правильным.
Но Анна даже не глянула на него. Она стояла перед капелланом, молчаливая и гордая, будто высеченная из льда, с лицом без выражения и взглядом, прикованным к полу.
Стряпчий рода Бьельке поднялся с пергаментом в руках и начал зачитывать. Сначала — земли. Длинный перечень поместий, угодий, деревень, мельниц, пошлин, источников дохода. Названия сменяли друг друга, словно барабаны перед королевским шествием: Скервинг, Брунгорд, Остербю, Вестерхольм, часть Нюнеса, леса под Сёдертелье, рыбацкие деревни на побережье, пошлины с южных ярмарок…
Зал загудел. Местная знать с трудом скрывала удивление и зависть. Туре не поскупился — Анна приносила с собой половину Крунуберга и кусок Скании впридачу.
Но богатство, сколь бы ослепительным оно ни было, не могло затмить главного.
Кристиан слушал, да — и впечатлялся. Нет, он не притворялся: всё это значило многое для его положения, для имени, которое он теперь носил. Он взлетал. Стремительно, высоко. Ещё несколько лет назад он и мечтать не мог о таких высотах.
Но всё это — вторично.
Всё это — средство, а не цель.
Он хотел Анну. Только её.
Любовь к ней, безнадёжная, мучительная, сжигала его изнутри. Он принял решение, потому что иначе бы не вынес. И вот теперь она должна была принадлежать ему, быть рядом. Хоть формально, хоть через волю других — но быть его женой. Это был единственный способ остаться с ней.
Он ждал не земель, не званий. Он ждал, когда ей наденут кольцо, и тогда, может быть, она посмотрит на него иначе.
Затем стряпчий замолк, и в зале повисла торжественная тишина.
Теперь речь шла о титулах.
Кристиан становился:
кастеляном Боргебю и Ховдаля, владетелем Альснэса и Лоса,
констеблем Карлскроны,
рыцарем ордена Данеборг …
И снова гул в зале, уже с оттенком благоговения.
Сам Кристиан ощущал, как кружится голова от новых обязанностей, полномочий, от того, как изменилась его жизнь всего за один поворот судьбы. Но одновременно с этим — всё больше билось сердце. Анна. Где-то рядом стояла она. И он знал — она молчит. И, возможно, судя по ее молчанию - ненавидит его.
Наконец Туре поднялся. В его руках — изящная коробочка из чёрного дерева. Он подошёл к Кристиану и, выдержав паузу, торжественно передал её. Кристиан принял с трепетом. Он знал, что там. Открыл и увидел — то самое кольцо, о котором ему говорили Туре и Ингигерд. Старинное, тяжёлое, с рубинами и жемчугом, почти реликвия. С ним обручалась ещё прабабка Анны. Женщины этого рода век носили его, передавая друг другу в день помолвки — и теперь, оно должно было оказаться на пальце Анны и именно он оденет его.
Он закрыл коробочку, глубоко вдохнул и медленно поднял глаза, сделал шаг вперёд.
Капеллан замка поднял глаза к небу и прочел короткую молитву. Его голос звучал торжественно и проникновенно. Затем он добавил от себя несколько слов:
— Сегодня знаменательный день. К древнему и могучему роду Миннешёльдов присоединяется молодая ветвь — рождение новой главы истории этой семьи. Да благословит Господь молодых!
Настала очередь Кристиана. Он уже обручался прежде, но сейчас всё казалось иначе — слова, которые он должен был произнести, звучали в его голове, словно отголоски далёкой битвы с самим собой. Он взял Анну за руку. Его голос был звучным, почти громким, словно он хотел заглушить собственные сомнения и муки совести:
— Анна Бьельке, сим приношу тебе клятву в верности. Клянусь стать твоим мужем, защитником и покровителем, и взять тебя в венчанные жены сроком через десять месяцев.