Но внутри неё бушевало странное возбуждение. Щёки пылали огнём, а в голове роились мысли — она сама, собственными словами и действиями, предложила себя мужчине. Сердце дрожало от неожиданного страха и восторга одновременно. Утешало только одно: этим мужчиной был её наречённый, человек, которому она доверяла, а сама она уже давно не девица.
К своим 33 годам Анна сложила нелестное мнение о физической любви. Ей было непонятно, о чём поют трубадуры, воспевая восторг и блаженство любви, ведь с мужем она испытывала лишь скуку и раздражение. Те ласки, которых он от неё требовал, вызывали у неё стыд и неловкость — никакого сладкого экстаза не было и в помине. Поэтому она сводила супружеские обязательства к минимуму, стараясь избегать близости.
Однажды, и это вспоминала она с глубоким стыдом, она соблазнила молодого симпатичного конюха — может быть, с ним физическая любовь была бы приятной? Но вместо радости она испытала только сожаление. Конюх потом долго кидал на госпожу тоскливые взгляды, но вскоре его сослали в другое поместье, а Анна дала себе слово никогда больше не повторять эту ошибку.
Но с Кристианом всё было иначе. Он пробуждал в ней чувства, которых она никогда прежде не знала. Она смотрела на него с восхищением — для неё он был самым лучшим мужчиной в мире. Его присутствие заставляло сердце биться чаще, а мысли путаться. Она была готова броситься в эту бездну без оглядки. И единственный вопрос, который тревожил её — кинется ли он вместе с ней?
Когда в замке постепенно стало тихо, Анна отослала служанок и осталась одна в своих покоях. Её подготовили ко сну — на ней была тончайшая льняная рубашка и лёгкий шелковый халат, который нежно струился по телу. Она не знала, как полагается даме встречать своего любовника, поэтому просто устроилась у камина с книгой, хотя прочитанное никак не укладывалось у неё в голове. Сердце бешено колотилось, а мысли путались — наконец, она захлопнула книгу и просто сидела, ожидая.
В коридоре послышались тихие шаги, и Анна насторожилась. Дверь слегка приоткрылась, и в комнату вошёл Кристиан. Она поднялась ему навстречу, но вся смелость словно испарилась — смотреть в глаза было трудно, губы дрожали. Кристиан подошёл, обнял её нежно, без спешки, и начал целовать. В его поцелуях сначала не было страсти — только теплая, успокаивающая нежность, словно он хотел утешить ее. Но когда она обвила его шею руками, поцелуи стали глубже, дыхание — прерывистее, а его руки мягко скользили по тонкой ткани, пробуждая трепет.
В этот момент она поняла, почему менестрели и трубадуры так восхитительно воспевали любовь. Стыд и смущение рассеялись, когда его губы и руки касались её плеч, шеи, груди, медленно опускаясь ниже — точно повторяя ту откровенную ласку, которой он мучил её днём. Разум исчез, оставив только чувства и неукротимое желание, чтобы он не останавливался. Она сама тянулась к нему, ловила его губы своими, скользила ладонями по его крепкому, словно вылепленному телу, отвечая на каждый его жест, наслаждаясь каждым звуком, исходящим от него. Все эти ласковые слова, которые он говорил ей шепотом, погружали ее в какое-то сладкое безумие, заставляя жаждать его прикосновений и поцелуев. Когда его колено осторожно проникло между её ног, раздвигая их, она не сопротивлялась — напротив, потянулась навстречу, затаив дыхание от полноты ощущений.
Его движения были похожи на танец — плавный и ритмичный, уносящий остатки её разума, заставляющий полностью подчиниться его воле. Они сплетали пальцы, двигались в унисон, её руки и ноги обвивали его тело, а её крики удовольствия наполняли комнату искрами.
Но как ни странно, на пике удовольствия она замерла лишь прерывисто вздохнув. Кристиан же, полностью потеряв контроль, издал долгий, протяжный стон. Этот звук наполнил её упоительной радостью, которой она никогда раньше не испытывала, и вызвал у неё счастливую и довольную улыбку.
Когда мысли вновь вернулись к ней, она всё ещё улыбалась, а Кристиан, переводя дыхание, смотрел на неё с лёгким удивлением.
— Чему ты улыбаешься? — спросил он, всё ещё пытаясь успокоить ритм своего сердца.
— Мне хорошо, — ответила она тихо, не отводя взгляда, — вот я и улыбаюсь.
Разум постепенно возвращался к Анне, и с приходом ясности её охватило смущение.