— Делайте, как считаете нужным, — наконец проговорил он и прикрыл глаза.
Стуре удовлетворённо кивнул. Ещё немного поговорив о трудностях с возвращением земель, о положении дел в Норвегии и Финляндии, он, видя усталость короля, откланялся и направился домой. Он не собирался откладывать дело в долгий ящик — он ведь получил согласие на самое важное: разрешение на Анну Бьельке. Интуиция подсказывала ему, что эта женщина далеко не так проста, как кажется. А если удастся найти письма… и кажется, он уже знал, кому поручит это дело.
Когда он прибыл домой, один из сопровождающих поспешил за ним. Стуре обернулся:
— У меня есть к тебе поручение, Норденфальк, — обратился он к молодому дворянину. — Тебе предстоит съездить в Лунд и привезти сюда одну особу. Возьми десяток надёжных людей и отправляйся завтра.
Он замялся, подбирая слова.
— Эта особа может быть связана с тайной перепиской унионистов. Желательно установить над ней наблюдение. И... — Стуре ненадолго замолчал, — если получится, убедитесь, нет ли при ней писем, компрометирующих её или Туре Турессона.
Лицо Норденфалька изменилось.
— Вы хотите, чтобы я её обыскал? — прямо спросил он.
— Не явно, — поспешно ответил Стуре. — Она знатного рода, с сильной роднёй. Подозрения пока не подтверждены, так что действуй деликатно. Пусть она ничего не заподозрит.
Норденфальк помолчал, затем склонился в поклоне:
— Будет исполнено. Могу я узнать, кто эта персона?
— Анна Бьельке, — ответил Стуре.
4
Май 1469 года в Сконе выдался тёплым, но пасмурным. Дожди шли часто, и казалось, что земля пила их жадно, словно отвыкшая от влаги. Деревья быстро покрылись молодой зеленью, влажный воздух пропитался ароматом пробуждающейся жизни. То тут, то там вспыхивали цветом яблони и вишни, и Анне казалось, будто просыпается не только природа, но и нечто внутри неё самой — далекое, затаившееся, дремлющее с тех пор, как жизнь её была подчинена строгому и узкому порядку.
В аббатстве святого Петра — одном из старейших в Сконе — она вела тихое и спокойное существование, почти отрешённое от мира. Здесь, среди монахинь и густых садов, среди тишины молитв и дыхания дождя, душа её понемногу обретала равновесие.
Аббатиса, мать Хильдегарда, датчанка и дама более скромного происхождения, относилась к ней с уважением и осторожной теплотой, осознавая статус Анны и не осмеливаясь ни нагружать её работами, ни чрезмерно понуждать к дисциплине. Молитвами и послушанием Анну не утомляли.
Правда, она и сама не желала быть праздной. Однако ни к огородам, ни к прялке душа у неё не лежала — а уж вышивальщица из неё выходила и вовсе посредственная. Зато с кистью в руке она чувствовала себя если не художницей, то кем-то близким к этому состоянию. Она вызвалась помогать расписывать стены трапезной и вкладывала в это дело свою душу и фантазию.
По белой штукатурке стен разбегались цветы — фантазийные, будто из сказки, но в то же время узнаваемые: первоцветы, розы, васильки, маки, колокольчики. В этом пёстром изобилии угадывался райский сад — и монахини, взглянув на стены, улыбались невольно, хоть на миг забывая о житейских тяготах и строгости монастырской жизни.
Анна как раз стояла, взгромоздившись на высокий стул и задумчиво покусывая конец кисти, размышляя, не добавить ли в один из уголков сада пару птичек — легких, весёлых, вроде щеглов, — как со стороны двора донёсся неожиданный шум.
Сначала она услышала голоса. Мужские, громкие, нетерпеливые, совсем неуместные в этом тихом, отрешённом от мира уголке. Кто-то что-то выкрикивал, кто-то смеялся, кто-то спорил — и, судя по звуку, людей было немало.
Лотта, служанка Анны, вертевшаяся неподалеко, тут же подскочила и, взбежав на скамеечку, заглянула в крошечное окошко. Но окно выходило в тупик, и толком ничего видно не было. Она обернулась к своей госпоже, пожала плечами:
— Там что-то происходит. Но не разобрать что. Людей много.
Анна только рассеянно кивнула. Её это, по правде говоря, не особенно занимало — она вся была в красках, в линиях, в цветах, в этом тихом саду, расцветающем на стене. Однако Анне пришлось прерваться, потому что на лестнице, ведущей в трапезную, раздались голоса — и это была явно не дружелюбная беседа. Дверь распахнулась, и в комнату вошла мать Хильдегарда вместе с двумя мужчинами. К её удивлению, одним из них оказался Кристиан Норденфальк.