Как долго я так шёл - не скажу. Я смотрел под ноги, полный отрешённости. Шёл и шёл, и наконец в нос ударил знакомый запах. Я взглянул вперёд - и упал на колени.
Две лачужки. Две кучи пепла, испускающие едва заметные струйки дыма. Обугленный человек на коленях с арматурой в груди. Он так и не упал. Запах гари и сгоревшего мяса. Подул ветер, и из-под слоя пепла показался тлеющий уголёк.
Мне было страшно. Честно. Но инстинкт самосохранения в тот момент проиграл нежеланию замёрзнуть насмерть, хотя ещё ночью я на это надеялся.
Бережно, стараясь не издавать ни звука, я подошёл ближе. Никого, кроме уголька. А по моим прикидкам, тут должно было быть ещё как минимум трое. Застыл, прислушиваясь. Тишина. Лишь ветер свистел о неровностях лачуг и бескрайнее чёрное поле, едва присыпанное крошками снега.
Я осмелился и подошёл к остаткам кострища. Засунул руку в пепел и закатил глаза. Тепло. Оно было таким блаженным. Оно расплывалось от кончиков пальцев по всей руке. Недолго думая, я ступил босыми ногами в пепел. Немного покопавшись под толстым слоем, я нашёл тлеющее полено. Как только оно коснулось воздуха, оно вспыхнуло и начало гореть. Я сел рядом и засыпал ноги пеплом. Холод отступал, и это было неописуемое чувство. Конечности начали приятно свербеть, наполняясь кровью.
Долго я так сидел. Полено уже почти дотлело. А я наслаждался теплом. Спину, конечно, поддувало, но это было несравнимо с тем, что было раньше. И тут, в лачужке напротив, что-то заскрипело. Я вздрогнул и начал успокаивать себя, что это ветер, но звук повторился.
Клянусь, я не хотел туда заглядывать, но я думал раньше поискать там хоть какую-то одежду, а сейчас... мне было страшно.
Окинув взглядом, я нашёл на земле какую-то палку. Она, конечно, сломается от первого же удара, но об этом я тогда не задумывался. И вот теперь я у деревянной двери, сбитой из кривых досок. Открываю и вглядываюсь в полумрак. То тут, то там — вскрытый пол, соломенный ящик и силуэт женщины вдали. Она стояла на коленях ко мне спиной и что-то прижимала к груди.
- Я войду? - спросил я.
Она не ответила. Она медленно повернулась в мою сторону, и с гримасой страдания и слёз сказала:
- Пожалуйста... убей меня.
Она держала крохотный свёрток ткани, из которого торчала серая головка. Пожелтевший сарафан был разорван в области груди. Тоненькая бледная шейка и.… разодранная до костей грудь. Я попятился.
- П-по... - она не договорила, а лицо её скривилось от боли.
Нечто в свёртке зашевелилось и начало чавкать в области молочных желез.
Я выбежал оттуда как ошпаренный. Судорожно искал что-то надёжнее той палки, что была у меня в руках. Не было ничего, кроме... Я взглянул на «уголька».
- Ааааааааа! - раздалось из лачуги.
- Блять! Блять! Блять!
Я схватился за конец арматуры. От рывка ноги «уголька» дрогнули, и наконец его незыблемая поза рухнула. Рывком вытащил трубу и направился к лачуге, мысленно матеря себя, судьбу и обстоятельства.
И вот я внутри. Она кричит, нечто чавкает, но она продолжает крепко прижимать свёрток к себе. Женщина заметила меня, и из её глаз потекли слёзы ещё сильнее. Я видел её глаза, и они молили оборвать это всё. Она закрыла глаза, прижав свёрток к груди ещё сильнее. Подойдя ближе, я замахнулся и ударил сверху вниз. Что-то хрустнуло, и на щеку брызнула тёплая кровь. Она не упала. Я бил раз за разом, пока на макушке не появилась широкая дыра. Вот её руки ослабли, и свёрток медленно сполз вниз. Она упала.
Я взглянул на неё, и к горлу подступил ком. В месте, где должна была быть грудь, не было абсолютно ничего. Лишь окровавленный сарафан, остатки кусочков плоти и белоснежные рёбра, торчащие наружу. Я взглянул вниз и чуть не упал, пятясь назад. Абсолютно серая голова младенца с окровавленным лицом и пустыми глазами бледного цвета без зрачков. Во рту оно что-то дожёвывало...
Я подошёл ближе. Поднял трубу перед собой, словно посох, и, закрыв глаза, опустил на пол. Удар - и тишина. Оно больше не чавкало. Я упал рядом на колени и просто вслушивался, не в силах посмотреть.
Не было тогда ни жалости, ни сочувствия. Не было ни мыслей, ни сожалений. Даже если бы я здесь не оказался - эта ночь произошла. Не было абсолютно ничего, кроме пустоты внутри. Ну и, конечно, накатывающего холода.
Я наконец открыл глаза. Всё так, как я запомнил. Мать, дитя с торчащим прутом в голове. Ящик, кровать, дыра в полу. Я подошёл к кровати и начал стягивать постельное бельё, всё в выцветших пятнах, и начал наматывать его на себя. Теплее особо не стало. В ящике оказалось тряпьё, посуда и всякое барахло. То, что можно натянуть на себя, уже было надето. Дыра в полу тоже ничем особо не порадовала. Это оказался тайник. В основном - детские вещи, бутылочки с непонятным содержимым.