А дальше было то, о чём мне бы не хотелось рассказывать. Я выносил тела. Сначала мать, таща за ноги. Потом ребёнка... Трудно было вытаскивать арматуру. Она пробила череп насквозь и застряла между досками. Но я сделал это. Вынес его на улицу. Положил рядом с матерью и уставился на ткань свёртка.
- Простите меня.
Я распаковал малыша. Ему было всего пару месяцев. Весь бледно-серого цвета, и глаза... о боже. Как это жутко. Где бы я ни был - слева, справа, - было такое чувство, будто эти глаза смотрят прямиком на меня. Хотя там не было даже зрачков. Лишь белки пепельного цвета с чёрными прожилками.
И вот они вместе. Я даже положил его на её грудь. Сказал бы, что из-за прилива чувств - но нет. Мне было страшно каждый раз проходить мимо и чувствовать на себе этот холодный, мёртвый взгляд.
Я вернулся в лачугу. Сел на кровать и стал рвать длинную ткань. Мне хватило как раз обмотать две ноги. Сказать, что стало лучше, — это ничего не сказать. Конечно, всё ещё было холодно, но теперь я хоть не замёрзну насмерть. По крайней мере, до наступления темноты.
Так тихо. Знаете, именно такая тишина, которая давит на тебя, где нет ни единого постороннего звука, лишь монотонный скрип проржавевшей петли соседней лачуги. Я уже привык к нему. Ветер словно играл с ней, то с лёгкостью покачивая дверь, то с яростью ударяя. Сейчас был именно такой момент. Удар за ударом. Бах. Бах. Я не выдержал первым. Перехватил трубу покрепче и направился к ней.
Хилая хибарка, сколоченная на скорую руку из досок далеко не первого качества. Без окон, лишь такие же деревянные двери с ржавыми потёками от петель. Бабах. Ветер вновь вдарил её о раму. После удара она медленно возвращалась на место. На второй порыв ветра я схватил дверь рукой и вошёл внутрь.
Было темно. Я стоял в проёме, не издавая ни звука. Вслушивался, был наготове, но ничего не происходило. То, что я раньше называл гробовой тишиной, по сравнению с этим было плясками и танцами. Я даже слышал стук собственного сердца. Тогда мне хотелось задержать дыхание, чтобы оно меня не выдало. Но ничего не происходило.
Я зашёл внутрь. Тусклый свет из тяжёлых серых облаков едва что-то освещал. Постояв так в сторонке, я начал различать силуэты. Слева у входа на длинных гвоздях висела одежда. На полу - десяток спальных мест в виде набитых соломой мешков, почти вплотную друг к другу. Больше ничего и никого.
Сняв всё с гвоздей, я стал надевать всё, что налазило, прямо на обмотки, а то, что не налазило, - рвал и мотал на ноги. Я уже собрался уходить, но что-то меня остановило. Вспомнив о тайнике в предыдущей лачуге, я начал сгребать мешки в угол. Сначала я прошёлся, осматривая неровные доски, потом ещё раз, постукивая арматурой. Ничего. Одинаковый звук везде, только на местах стыков, где была поддерживающая балка, звук был глухим. Я бы так и ушёл ни с чем, если бы не проверил место, где сложил мешки. Доски в углу тоже были прибиты, но они неестественно ходили ходуном от моих шагов. Я вытащил одну доску - и правда. Шляпка гвоздя была сверху, но за доской его уже не было. Третью доску снять я не успел. Из темноты вынырнул силуэт девочки с растрёпанными рыжими волосами. Наши взгляды пересеклись лишь на мгновение. Я не успел ничего сделать. Она ударила меня, разрывая щеку ногтями. Я лишь успел отстраниться назад и схватиться за лицо. Она выпрыгнула из норки и рванула на выход.
- Ааааа! - закричала она через пару секунд.
Придя в себя, я перехватил трубу покрепче и так же направился наружу. Девочка стояла в нескольких шагах от двери. Замерла и с ужасом смотрела, не в силах отвести взгляд от трагической картины. Лежащая бледная мать с обнажённым голым ребёнком на груди. Она стояла так и смотрела, прикрывая рот руками.
- Постой, - промолвил я, стараясь придать голосу спокойствия. - Ты её знаешь?
Девочка обернулась. Посмотрела на меня, затем на арматуру в моей руке. В её глазах вспыхнул первобытный страх. Ноги подкосились, она упала и поползла спиной назад.
- Подожди.
Я даже откинул в сторону арматуру, чтобы хоть как-то успокоить её, но она меня не слышала.
- Я не причиню тебе вреда... - говорил я, протягивая ладонь, пытаясь успокоить. - Нет! Стой!
Я не успел договорить. Не успел предупредить. Она ползла спиной по земле, не отрывая от меня испуганного взгляда. С таким ужасом и страхом, что точно меня не слышала. А я хотел предупредить, что не надо ползти в ту сторону. И вот её руки нащупали что-то холодное и относительно мягкое. Она мельком обернула голову, чтобы посмотреть, что преграждает путь, и это стало фатальной ошибкой. В паре десятков сантиметров от её лица было лицо матери с застывшими на щеках слезами. Её дёрнуло, и она повалилась набок, не подавая признаков жизни.