- Почему ты не прирезал его на месте и не спалил? Ты ведь понимаешь, что теперь и мне нужно идти к командующему, и, поверь, тебе тоже придётся расхлёбывать это дерьмо.
- Знаю. Но то, что он рассказал... я бы сам их прирезал... наверное.
- Всё ещё не растерял человечность? Можешь не отвечать. Хотел бы я, как ты, по ночам вспоминать семью. Хотел бы, но сам уже забыл их лица, и, надеюсь, они тоже.
Голоса болтали за дверью. Мы приехали ближе к рассвету. Часть дороги я блевал на гриву лошади, часть - от тряски и раскалывающейся боли в голове я терял сознание, чтобы снова блевать. Что за поселение - я так и не увидел. Помню, как меня скинули вниз, как только мы остановились. Помню хруст рёбер при приземлении. Как вязали руки и волокли в амбар, заполненный сеном. Болтовня снаружи прекратилась.
Так шли часы. Сквозь щели пробивался скудный свет. За ним раздался звонкий колокол. Шум суеты то тут, то там, но сколько бы шагов ни было снаружи - ко мне так никто и не зашёл. Так прошёл день. Наедине с самим собой, валяясь на колючей сухой траве. Веки тяжелели, и я провалился в пустоту.
То же место. Та же ночь.
Кострище. Силуэты. Алые ревущие языки пламени, освещающие всё вокруг. Запах гари и сгоревшей плоти. Ледяной холод и мёртвая тишина.
Не знаю, что вело ноги, но я шёл прямиком к ним, сопротивляясь внутри каждому шагу. Паника, неизвестность, а затем ужас, холодящий кровь.
Меня обступили силуэты с изуродованными телами. У одного вместо лица - каша из кровоточащего мяса. У второго выеден живот до самого хребта. Следующий смотрел на меня пустыми глазницами с перерезанным горлом. Они все медленно расступались с каждым моим шагом и молча наблюдали.
А затем я увидел её. Юную девочку, что безуспешно придерживала порванный сарафан. Кусочки ткани едва прикрывали её бледное тельце. Повсюду синяки и ссадины. Если присмотреться, можно увидеть отчётливые отпечатки пальцев, навечно запечатанные запекшейся кровью под её детской кожей.
- На этот раз ты останешься с нами? - едва шевеля губами, тихо промолвила она мне. - Останешься?.. Правда?
Я попятился. Глаза налились страхом, а рот словно зашили. Я даже забыл, как дышать. Хотел бы сказать «прости» - ибо это я тебя нашёл. Мой выигрыш в прятки стал для тебя слишком жесток. Если бы я только мог извиниться, но боюсь, ей уже всё равно на мои слова.
- Ты останешься с нами! - рявкнула девочка. - Теперь это твой дом...
Толпа схватила меня за руки и ноги. Их холодные пальцы, словно лёд из вечной мерзлоты, обжигали кожу, а запах трупной гнили выедал ноздри. Они тянули меня в разные стороны с нечеловеческой силой. Суставы скрипели, а белки глаз закатывались в обратную сторону. Это уже не боль - агония. Что-то хрустнуло. Что-то вышло из естественных пазов. А затем я упал по щелчку пальцев, словно меня отпустили.
Агонии уже не было. Было нечто, отчего сердце ломало рёбра. Тело дрожало, а последнее, что я увидел, - это её. Она стояла надо мной, держа в крохотной ручонке до боли знакомую арматуру.
- С возвращением домой...
Её рука занеслась для удара.
- Всё, как ты любишь... с болью. И навсегда. С нами.
Я открыл глаза и увидел двоих. Знакомое лицо солдата и пожилую женщину, которая меня разбудила. Поняв, что я не сплю, она протянула горлышко бурдюка и влила в рот прохладную воду. Я жадно пил, ощущая, как влага оживляет пересохшее горло, смывая остатки сна — вкус пепла, хруст костей, её шёпот.
Но даже теперь, глотая воду, я чувствовал: Она ещё здесь. Не в комнате — во мне. В калейдоскопе искалеченных судеб, что крутятся по прихоти, ломая жизнь лишь чуть-чуть иначе. И её слова всё ещё звучали в висках, как приговор:
«С возвращением домой».
Я принял этот приговор. Я вернусь туда. В ту же фатальную ночь. Не потому, что смирился. А потому, что понял: у меня никогда не было другого дома.
- Тебя переводят... - нарушил тишину солдат, лицо которого я запомнил ещё прошлой ночью. - Ты отправишься следующим караваном в крепость. А сейчас молчаливая Мария обработает твои раны, и ты отправишься со мной. Нужно поработать.
Старуха молча убрала бурдюк. Так же молча достала из набедренной сумки какие-то тряпки и флакончики. Открыла один из них и взглянула на меня. Тёплыми шершавыми руками прикрыла глаза так нежно и аккуратно, что прежняя настороженность улетучилась. Намазала лоб жгучей смесью и покрыла чем-то жирным, обмотала тряпками, сильно зажав узелок на затылке. Встала и так же молча ушла, напоследок взглянув и улыбнувшись мне так по-доброму, словно я сделал что-то хорошее лично для неё.
- Хорошая женщина. Жаль, жизнь к ней не была добра, - с грустью во взгляде проводил её солдат.
Крепкий, слегка в возрасте, с каштановыми волнистыми волосами. Со шрамом на полщеки и тонкими устами.