Не найдя ответа, я сел на землю, обхватил колени руками и просто ждал. Редкие порывы ветра заставляли вздрагивать от холода, но я не двигался. Хотелось есть. Хотелось пить по-настоящему — не росу с песком, а чистую воду, которую не приходилось бы слизывать с ладоней.
Если бы у меня были часы, я бы сказал, что прошли часы. Возможно, минуты. Время застыло. Внутренний диалог, что трещал в голове без остановки, смолк. Осталась только тишина. Тяжёлые серые облака. Солнце, медленно ползущее вверх. И шелест листьев одинокого дерева на обочине.
Мне снилась женская ласка. Нежные губы ласкали мою щёку. Блики света из-за окна. Белые простыни и запах цветов. Не знаю, чьи это были воспоминания, но было тепло и приятно.
— Ты кто, блять, такой? — рявкнул всадник, сплёвывая на землю.
— Беглый, небось. Тащи масло, сейчас разберёмся, — второй выдернул длинную палку с полумесяцем на конце из крепления на седле. — Держи его, давай проверяй.
Всадник с кочергой спрыгнул с коня, вдавил полумесяц мне в шею. Воздух перехватило. Горло свела судорога. Я захрипел, пытаясь вдохнуть, но железо впивалось всё глубже.
Получен негативный эффект: ›асфиксия‹
Я открыл глаза. Две тени заслоняли солнце. Не успел дёрнуться — сапог прилетел в висок. Потемнело.
— Масло взял? — буркнул первый, налегая на кочергу всем весом.
— А ты не брал, что ли? — огрызнулся второй.
Они переглянулись.
В глазах поплыли красные цифры — те самые, чёртовы, будто я видел их уже сто раз. Сосредоточиться не получалось — только звон в ушах да сдавленный хрип в груди.
— Да ёб твою мать, опять без масла! — второй сплюнул, мотнув головой. — По старинке, что ли?
— Ага, — хмыкнул первый, давя сильнее.
Не теряя хватки, он подошёл ближе и прижал сапогом мою правую руку. Было до боли честно: он не жалел сил. Вдавливал кочергу в шею, давил на запястье. Я в панике начал вырываться, но тело выше пояса не поддавалось. Второй стоял одной ногой на левой руке.
Сумма полученного физического урона от эффекта «Асфиксия» превысила 50 единиц.
В случае продолжения процесса жизнедеятельности произойдут необратимые повреждения организма, и вы умрёте.
— Не дёргайся, — сказал он и влупил пяткой по лбу. — Мы просто посмотрим, и всё. Ты ведь не против?
Опять потемнело, но ненадолго. Второй наклонился и неаккуратно оттянул моё веко. Мы встретились взглядами, и я тогда понял многое. Он смотрел без жалости и без злобы. Он смотрел сквозь меня, словно я и не живое существо. Будто во мне нет и не может быть ни чувств, ни эмоций — словно во мне и нет личного «я».
— Чистый, — буркнул второй, щурясь на меня. — Тогда какого хрена он тут валяется?
Хватка ослабла. Жгучая боль в кистях остатками расплылась по рукам. Дышать стало легче, и я вдохнул полной грудью, чтобы выдохнуть в тот же момент от удара по рёбрам.
— Подъём, мразь! — рявкнул первый, пнув ещё раз для верности.
Я закашлял. Почувствовав свободу в руках, сразу ухватился за горло. Тяжело было перевести дыхание. От очередного удара скрутился в себя. Уже не видел цифр и красных предупреждений — только пыль, сапоги и боль. Всё, что оставалось, — сгруппироваться, поджать колени, закрыть голову руками.
Что было дальше — неинтересно. Разве только ты маньяк, тащишься от чужой боли. Тогда бы ты узнал, как мне врезали с ноги так, что сознание поплыло. Как запихнули в рот тряпку, пропахшую плесенью и землёй. Как связали руки, а самое интересное — как длинной верёвкой стянули ноги, прицепили к седлу и потащили по дороге. Не знаю, как долго. Знаю только: слепящее солнце в зените жгло глаза, пыль забивала ноздри, каждый камень резал спину. Оглянись я — увидел бы кровавый след.
Я бы вопил. Спросил бы: «За что?». Но тряпка во рту глушила всё, кроме хрипа.
Время тянулось. Мысли метались впустую — ни зацепок, ни намёка на ответ. Но где-то в глубине я уже понимал. Как описать?.. Дежавю. Но не мимолётное — тяжёлое, неотвратимое. Словно когда-то я был на их месте. Так же неспешно скакал в кольчуге с гербом на груди. Так же избивал ни в чём не повинных, придумывая оправдания за кружкой эля в кабаке. То ради денег, то ради уважения братков. А теперь я — мальчик для битья. И с этим ничего не поделаешь.
Долго? Да. Пыль, солнце, лязг металла, топот копыт. И боль — уже почти невыносимая, но всё ещё живая. Кричать не мог — только хрипеть.
Меня спасла змея, греющаяся на обочине. Лошадь дёрнулась, прибавила шаг.
Сначала хрустнули колени. Потом — хребет. Земля вбивалась в изуродованную спину.
Небольшой бугорок. Совсем маленький. Голова подскочила — и с силой ударилась затылком.