Февраль, 2000 год, Тоскана, Италия
Я снова проходила мимо преторианского дворца, где много лет назад впервые услышала про “Девушку с васильками”. Рядом с ним светилась огнями вывеска нашего с Энн любимого бара «И фрари делле Лодже», местечка для пятничных девичников. Уже само название, означавшее сборище монахов, сулило душевно потусоваться и услышать самые свежие местные сплетни.
Этим вечером Энн арендовала бар без персонала, чтобы устроить вечеринку-маскарад в честь десяти лет совместной их с Умберто жизни.
Подходя к барной стойке старинной кладки, освещенной холодным голубым светом, я впервые в жизни прочла на лице своей подруги замешательство.
– Я прям как знала! Умберто нанял двух студентов гостиничного колледжа, чтобы коктейли готовить, а они застряли где-то во Флоренции. А ведь я ему говорила брать помещение вместе с персоналом. Дьявол побери! В каких пропорциях мешать текилу и ликер для «Маргариты»?
Я чмокнула ее в щеку:
– Похоже, все же есть что-то на свете, что вызывает у тебя затруднение.
Конечно, Энн может в себе не сомневаться! Ее зеленое шерстяное платье по фигуре оттеняло густые, темно-русые волосы, каскадом спадающие на развитые плечи. На шее болталась зеленая с позолотой маска ящерицы, по всей вероятности, дополняющая образ Хозяйки Медной горы. Ей ни за что не дашь больше двадцати пяти, хотя в этом году она задула тридцать семь свечей на торте, и успела отметиться в четырех длительных романах. Теперь всякий раз напоминала мне, как я неудачно вышла замуж.
– Хорошие отношения – это как пара удобных туфель, которые не хочешь менять, даже когда они порядком износятся.
Она была в очень удобных для нее отношениях: Умберто завидный, хотя и не совсем уже молодой профессор-кардиолог, с виллой в Фьезоле, откуда с высоты птичьего полета видна как на ладони Флоренция. В том самом месте, с которого часто рисовали пейзажи Аннигони и Стефанелли. “Вилла, достойная королевы”, как часто отзывалась о себе Энн с тех пор, как вернулась с Америки. Может, всему причиной стало ее неожиданное увлечение астрологией?
– Вся фишка в том, Фасолина, чтобы окружать себя нужными людьми. Мой доход – это среднее арифметическое того, что лежит на счетах моего ближайшего окружения. А твой Энцо выиграл в лотерею. Где он еще найдет работящую хорошенькую дурочку, как ты? Да ему просто подфартило!
– Я знаю, как ты относишься к моему мужу, но это не значит, что он меня не любит, – возразила я.
– Ага. И как он это тебе доказал?
– Он был со мной, когда я потеряла ребенка. Женщины в больнице даже завидовали мне.
– Я все-таки надеюсь, что вечеринка выбьет у тебя дурь из головы. – она передернула плечами, – Здесь, кстати, среди приглашенных сливки медицинского общества, с мозгами, а не спагетти, как у твоего Энцо.
– Как же я жила без твоего “теоретически” эти годы?
– Косячила! Скажи, как можно было не разглядеть по его рукам, что у него одноэтажный мозг?
– И что ты хочешь? Я ведь уже ушла от него.
– И куда ты ушла? В тот самый дом, что оставила Сандра, в ту же кондитерскую, в которой пашешь, как Джепетто, пока муженек ищет, как на тебе еще заработать! – отчитывала меня подруга, окуная мокрый край фужера в тарелку с солью.
– Ну, пожалуйста! Пощади мое настроение! – взмолилась я, смешивая ингредиенты в блендере. А когда посмотрела на Энн, она уже была в зелено-золотой маске.
Я заметила собравшихся у входа троих мужчин и двух женщин тоже в масках, и Анька модельной походкой направилась к ним. Поздоровалась и, смеясь, что-то сказала. Ей вторили веселые голоса и раскаты смеха. Потом один из них, поправив маску Пьеро, отделился и пошел в мою сторону, к барной стойке.
– Буонасера. Ваша подруга послала меня на подмогу. Что я могу для вас сделать? – мужчина в маске Пьеро хоть и изображал архетип печали, но обладал теплым баритоном с дружелюбным оттенком.
– Кажется, я, наконец, нащупала ее слабое место! – воскликнула я, ибо обнаружить нечто, делающее Энн уязвимой, это все равно, что отыскать потерянную в море сережку.
– Она любит коктейли? – спросил Пьеро.
– Нет, она не любит их готовить! – ответила я, цепляя клубнику за обильно посоленный край фужера. – И у нас проблема с лаймом – его осталось крайне мало. Нарезать нужно тонкими ломтиками. И нож у нас, похоже, один на двоих.
Пьеро снял элегантный светло-серый пиджак, бросил его на стул и закатал рукава рубашки. Я всегда обращала внимание на хорошо одетых мужчин, от которых хорошо пахло. Но лицо его для меня как святочное гадание – не знаешь, что тебе выпадет, поэтому я изучала его жилистые и большие руки. Теперь понимаю, почему эта часть тела занимает такое большое место в теориях Энн! Когда Пьеро нажимал на нож, вены выступали буквами X и Y, словно вензель. Может, его зовут Ксилофонт? Я чуть не прыснула от смеха.