— Фасолина?
Я обернулась. Анька! Первая красавица и модница класса, моя лучшая школьная подруга. Сразу узнала ее по глазам олененка Бэмби, которые здорово маскировали искушенный взгляд, и улыбке а-ля Кейт Мосс со знакомой щербинкой между передними зубами.
— Анька! Сколько лет, сколько зим!
Мы застыли в объятиях посреди улицы, на проходе, и не обращали внимания на то, что люди вокруг наперебой отправляли нас по одному неприличному адресу.
— Ну надо же! Что ты тут делаешь?
Она уверенно откинула волосы назад, поправила лямку сумки Фенди через плечо и важно сказала:
— Вот, еду к мужу. Во Флоренцию. Кстати, с легкой руки Умберто меня все зовут теперь Энн. А то Анька да Анька.
Я с восхищением взглянула на нее и удивилась:
— Энн? Необычно! А Умберто — это кто?
— Мой муж. Он родом из Рима, но работает во Флоренции. Врач-кардиолог.
— Да ну?! Ты ведь в Америку уезжала?
— Да, было дело. Даже марафон в Нью-Йорке пробежала.
— Узнаю мою Аньку. Что в голову взбредет, то и сделает! — Я дотронулась до ее руки, не веря, что передо мной в самом центре Рима стоит моя школьная подруга.
— Короче, стартовала одна, а финишировала рука об руку с темноволосым красавцем по имени Умберто. — Она снова поправила волосы, будто невзначай демонстрируя обручальное кольцо на безымянном пальце ее левой руки, а на указательном — еще одно с большим бриллиантом.
— Могу понять этого итальянца! — я любовалась Аней, будто моделью сошедшей со страниц журнала Вог.
Она ухмыльнулась:
— Представляешь, задумалась, какой у меня каденс, сто шестьдесят или сто семьдесят? А он сзади так неожиданно бросил мне: “Сто шестьдесят, ваш каденс сто шестьдесят”.
— Даже если я понятия не имею, что такое каденс, но звучит все равно сказочно! — Я взволновалась так, будто это случилось со мной.
— Ну, он-то на ста восьмидесяти бегает, хотя и роста немаленького, — новая для меня Анька показала уровень сантиметров на десять выше своей макушки. После небольшой паузы она спросила:
— А что ты? Замужем?
— Да, тоже итальяно веро, — смутилась я, ибо предчувствовала ее вопрос.
— Так ты нашла своего Леонардо?! — брови Энн сложились домиком.
Мне хотелось провалиться сквозь землю, спрятать подальше все неудачи, которые я встретила на своем пути, но язык был моим тайным врагом и не оставил времени на размышление:
— Нет. Вернее, да. Но он пропал.
— Это уже интересно. Слушай, а давай доберемся до Флоренции и засядем в каком-нибудь милом местечке, — предложила она. — Расскажешь свою жизнь с того момента, как ты уехала к бабке.
И мы зашли в бар “И фрари делла Лоджа”, который в последствии станет нашим неизменным местом встреч по пятницам, и принялись листать в памяти страницы школьных лет. Я напомнила ей одно наше нелепое детское приключение. Мы решили забраться на черешневое дерево нашего соседа и так увлеклись, что не заметили дядю Степу, который поджидал нас внизу в широких семейных трусах, резиновых сапогах, бандане пирата и с винтовкой наготове. В ответ на наш громкий, заливистый смех посетители бара бросали заинтересованные взгляды, и мы смолкли. Но в какой-то момент подруга стала серьезной и, помешав коктейль трубочкой, спросила:
— А помнишь ту цыганку-бродяжку?
— Воровку, что назвала меня бандюгой? Как же забыть!
— До сих пор не пойму, как тебя угораздило? — Она утопила трубочкой ломтик апельсина в спритце и бросила на меня многозначительный взгляд.
Когда я забывала об этом случае в своей биографии, она ни раз освежала мне память.
Это случилось осенью, когда нам с Анькой было где-то по одиннадцать. Мы возвращались с ней со школы домой по центральной улице города, которую в народе называли ташкентским Бродвеем. За спиной болтались рюкзаки, мы шуршали первыми желтыми листьями и ели мороженое. Я крутила в руках зонт в руках и громко смеялась над жестами подруги, которая пародировала математичку, пока не обратила внимание на двух цыганок, шедших прямо на нас, впереди которых вприпрыжку бежал чумазый мальчишка.