Ли спал под открытым небом: внизу его аристократическим легким не хватало кислорода. Внезапно сверкнула молния, и потоком хлынул дождь. Я всегда гордился тем, что являюсь обладателем «сухой» яхты. Люки задраивались настолько плотно, что средних размеров океан, хлынувший через борт, не замочил бы и койки. Но в ту ночь хлестало так, словно все люки были распахнуты настежь. Периодические вопли с палубы свидетельствовали о том, что вместо кислорода легкие Ли медленно, но верно заполняются водой. Бедняга Ли! Он полагал, что все обойдется коротким дождичком, а когда понял наконец, что заблуждался, на нем уже нитки сухой не было.
На следующий день уже в шесть часов утра было слышно, как Ли, у которого кончалась пленка, ворча, отвязывал ялик, чтобы поспеть к утреннему автобусу в Дубровник. Из его ворчания явствовало, что 1) ялик быстро наполняется водой и он не успевает ее вычерпывать, 2) Ли снова вымок до нитки, 3) он весьма безрадостно провел ночь.
В восемь часов, когда ливень перешел в настоящий потоп, мы услышали, что ялик возвращается.
— Кого еще там черт несет? — поинтересовался я. По мере приближения ялика поток богохульств усилился. Ага, Ли возвратился: автобус был переполнен, и он не смог уехать.
Дождь лишил нас возможности понырять в этот день, имело смысл остаться на борту и наконец рассортировать и перенумеровать все те глиняные, фаянсовые, каменные и другие находки, которые к этому времени совсем загромоздили палубу.
Ли быстро оправился и стал делать зарисовки наиболее интересных находок, а я фотографировал их, как только ливень немного стихал. Мы ждали д-ра Николаичи, который должен был решить, что из найденного нами пойдет в музей в Сплите, а что останется в Цавтате. Кроме того, я очень рассчитывал на приезд Фернана Бенуа из музея Борелли в Марселе, где были выставлены археологические находки капитана Жака Ива Кусто, включая и знаменитые находки экспедиции на «Гран Конглуэ». Я обещал предоставить Бенуа все, что его заинтересует, и теперь ждал его ответа.
Составив список отметок и надписей на отдельных предметах утвари, я отослал его Аренду для опознания.
Среди всего прочего мы обнаружили небольшой глиняный сосуд, который вскоре проследовал в нашу каюту, где мне пришлось пресекать всякие попытки использовать его в качестве пепельницы. Бел уже превратила в сахарницу одну из амфор, а в другой держала соленую рыбу.
— Не поставить ли еще парочку у машины, где суше, — сказала она, — тогда рис не будет так быстро портиться.
— Ради бога, Бел! Им же по две тысячи лет! — простонал я.
— А что тут такого? Разве не для этого они и сделаны?
Женщины всегда правы — такова особенность женской логики. А может быть, древний сосуд получит новую путевку в жизнь, наполнившись золотистым зерном? Все-таки лучше, чем стоять на запыленной музейной полке под бесстрастно отсутствующими взглядами посетителей…
С набережной меня окликнул Ханс, и я поплыл за ним на ялике. Дождь насквозь промочил его одежду, но отнюдь не подмочил энтузиазма.
— Знаешь, что я узнал? — Ханс был весь натянутая струна. Оказывается, один местный крестьянин рассказал ему о какой-то мозаике во дворике неподалеку. Ханс тотчас же решил отправиться на поиски. После долгого хождения этот добровольный проводник привел его к грядке помидоров.
— Вот здесь, — сказал он. — Посмотрите-ка, до сих пор видны отдельные камешки.
Да, никакого сомнения — квадратные камешки тут и там виднелись на земле.
— Боже мой, кто же их выкопал? — гневно спросил Ханс.
— Фермер, лет уж двадцать назад. Вон там еще кое-что осталось.
Это была другая грядка помидоров, а рядом… рисунок на квадратном камешке изображал фигуру в черном в окружении красных животных. Ханс подобрал несколько камешков; они напоминали те, что когда-то нашла Барбара возле стен.
Вскоре дождь, стихая, постепенно иссяк, и над бухтой вновь установились мир и покой. Я вытащил на палубу бачок с проявителем, но едва успел вытащить оттуда отснятую за день пленку, как «Тед, Тед!» раскатилось над вечерней водой. Я увидел на набережной фигуру Ханса.