Назавтра за утренним чаем мы все собрались на палубе и обсуждали вчерашний концерт, когда подплыл местный рыбак Нико, с ним был пассажир, который спросил по-английски:
— Это экспедиция, которая ищет Эпидавр?
Когда ему сказали, что это именно так, он поднялся на борт и представился: Джеф Голоф, инженер из Нигерии. Он писал нам не так давно и запрашивай наше согласие на участие в экспедиции. Ответа на письмо он так и не получил, но сейчас у него отпуск, и так как он все равно настроился провести его в Европе, то решил отыскать нас. И вот он здесь.
Я объяснил, что он приехал немного поздно и что мы вскоре свертываем экспедицию, но будем рады, если он останется с нами до конца сентября.
— Не хотите ли нырнуть прямо сейчас? — предложил Питер, и через несколько минут новобранец, сверкнув ластами на солнце, ушел в глубину. Как правило, проходит несколько дней, прежде чем новичок привыкает к снаряжению. Поначалу все идет из рук вон плохо: маска протекает, вентиль не подает воздуха, глубиномеры не работают, цилиндры заряжены только наполовину, но проходит всего несколькодней — и все эти беды уже кажутся мелочами жизни. Джеф не составил исключения, и через несколько дней я видел, как он резвился под водой с вентилем, который, как он клялся и божился пару дней назад, безбожно протекал.
Теперь у нас снова была великолепная команда ныряльщиков. Поэтому имело прямой смысл продолжить исследования глубоководной части бухты Тихой между Цавтатом и берегом Робинзона.
Мы исколесили весь этот участок вдоль и поперек, буксируя акваплан на глубине пяти метров, но нависшее зеленое марево позволяло только изредка видеть светлые прогалины на дне.
Наша команда уныло таскалась взад и вперед по бухте, и только дважды монотонность этого движения прерывали тревоги, но оба раза ложные. И вдруг Бел крикнула:
— Смотрите, Иден что-то увидел! Я взглянул со штурвальной площадки: Иден действительно подавал сигналы. Я подозвал Питера и Джефа и подвел судно к Идену, который бороздил воду кругами над этим местом.
— Что там, Иден?
— Пока не знаю! Но похоже, что какие-то глиняные черепки.
— О-кей! Останемся здесь и поищем.
Последующие несколько минут проходят в обычных деловых приготовлениях. Каждый ныряльщик снимает излюбленный баллон с заправочной форсунки, закручивает вентиль, прикрепляет дыхательную трубку. Потом он проверяет глубиномер и, отыскав на палубе свободное место, готовится к погружению: пара шерстяных свитеров, шноркель за ногу, поверх брюк. После этого с тяжким кряхтеньем, подобным предсмертному стону, ныряльщик закидывает баллоны за спину и закрепляет их системой хитроумных пряжек. И поверх всего — пояс с балластом: последним надевается — первым снимается. Потом идут различные некомплектные принадлежности: глубиномер, часы, компас, ласты на ноги. Щедрый, от всего сердца плевок в маску, затем остается растереть его по стеклу и ополоснуть маску в ведре морской воды. Этот плевок, насколько я знаю, единственное средство сделать так, чтобы маска не запотевала, когда входишь в глубокие воды.
Теперь все готово. Еще несколько слов: «Все— к якорю, плывем в разных направлениях; если заметите что-нибудь, всплывайте на поверхность и постарайтесь засечь место». Потом неизменный вопль: «Отверните мне вентиль!» Мы отворачиваем вентили и проверяем положение запасного клапана. Вниз по лестнице! И наконец оглушительный всплеск в тот миг, когда упакованное и увязанное человекоподобное весом в восемьдесят килограммов плюхается в воду. Несколько пузырей и — тишина.
Но это наверху, а внизу — все наоборот. Сначала всплеск. И не успевает какой-нибудь слабонервный осьминог высунуться из норы и обозреть возмутителя спокойствия, как его оглушает второй всплеск, потом еще и еще — целое вторжение из другого мира. Тогда мистер Осьминог заползает поглубже в нору: что бы теперь ни происходило, он ничего не хочет знать, а то как бы чего не вышло. Разве что изредка он высунет щупальце и подтащит ко входу в гнездо еще один камешек. Не то что губан — он любопытен и вылезает поглазеть на призраков. Его мохнатые влажные губы полуоткрыты: он не может поверить глазам своим. А невдалеке еще один любопытный — меру. Но память жива, и свербит где-то в неприметном уголке массивной головы: «Человек означает опасность!» Если хоть однажды охотник выпустил в него гарпун, он не забудет. Рыбы помельче, словно бабочки, порхают вокруг пришельцев. Они знают по опыту, что если появляется один из повелителей моря, то пища или исчезает совсем, или, наоборот, истерзанное тело какого-нибудь морского обитателя в самом скором времени начинает плавно оседать на дно. Подобно воронам, эти грациозные создания вьются около каждой раненой рыбы, дожидаясь ее смертного часа. Другие подводные существа, большие и маленькие, не обращают на происходящее никакого внимания и продолжают заниматься своим делом. Они ведут жизнь, до краев полную жестокости. «Съешь, и да не съеден будешь!» Некогда разглядывать пришельцев, разве что они no-s дойдут на опасное расстояние.