Все это пронеслось у меня в голове, пока мы медленно погружались в холодную глубь, мимо зеленого клубящегося облака, в серый туман пустоты. Потом на глубине в пятнадцать метров завиднелось дно. Я попытался воочию представить какого-нибудь древнего грека, идущего домой обедать в тени, которую отбрасывают стены домов. Вот они, эти самые стены, совсем рядом.
В это время Питер помахал рукой, чтобы привлечь мое внимание. На дне, почти скрытая илом, лежала амфора изысканной формы. Очертания ее были столь изящны и плавны, что дрожь благоговейного уважения к древним гончарам пронизала меня с головы до ног. Амфора отличалась от всех, что мы находили до сих пор; она была метровой высоты и сантиметров двадцати в поперечнике, контуры ее красиво стремились от гордой вершины к элегантному подножию. Питер и я основательно потрудились, счищая с ее стенок глину. И тут, к сожалению, она переломилась надвое. Не успели мы сложить обе ее половины на палубе, как показался Иден, держа руку большим пальцем вниз — сигнал, означавший, что он что-то приметил на дне.
Мы снова ринулись вниз. На этот раз нашим глазам предстала большая амфора, намертво впаянная в слой цепкой глины. В конце концов, мы освободили и ее, но тут оказалось, что она набита камешками и грязью, и потому своими силами нам ее не поднять. Пришлось ждать, пока нам спустят два надувных мешка и канат. Но вот и эта амфора улеглась на палубе рядом со своей двухтысячелетней сверстницей. У нас оставался всего один цилиндр с воздухом и совсем мало времени — сумерки уже сгущались над морем. Но инерция удачного дня не давала нам покоя, гнала в море. Я нырнул, на этот раз вместе с Питером, у которого оставалось еще немного воздуха в баллоне. Вскоре я вытащил римское блюдо, а Питер — богато инкрустированный кинжал. Мне попались на глаза несколько тесаных камней, разбросанных по дну. Мы находились на окраине Эпидавра: именно здесь, где глубина достигала двадцати метров, стоял последний ряд домов у самого синего моря.
Стало темно. Продрогшие и совершенно измотанные несколькими часами погружений, мы оставили на плаву буй и поплыли к «Язычнику».
Вечером нам повстречалось несколько соотечественников — англичан, отдыхавших в Цавтате, которым мы рассказали о наших находках. Почему-то больше всего их взволновал рассказ об осьминоге, найденном внутри одной из амфор. Мы сунули его в ведро с морской водой, а потом выпустили на палубу, чтобы посмотреть на его выходки. Осьминог оказался весьма покладистым и позволял вертеть себя во все стороны, пока не устал и не пал духом. После этого мы отпустили его в море к великому неудовольствию Джефа, который, оказывается, больше всего на свете любил блюда из «каламаре».
На следующее утро мы намеревались продолжить погружения в том месте, где вчера оставили буй. Питер, поскольку подошла его очередь, оседлал акваплан: у нас вошло в обычай использовать акваплан на всем пути от якорной стоянки до района погружений. Всю долгую ночь шел дождь, и вода была мутнее, чем обычно.
— Есть! — закричал вдруг Иден, и почти вслед за его криком Питер вылетел как пробка на поверхность. Мы застопорили, и он взобрался на борт.
— Трудно сказать, что там, на вид такие вытянутые штуки, хотя, может, и просто камни.
Я все же решил нырнуть, взяв с собой Джефа. До дна было метров двадцать. Первое, что я увидел, была сломанная амфора, а рядом с ней приникла к самому дну большая рыба-скорпион. Обычно эти рыбы полагаются на свой угрожающий вид, но эта так хорошо и естественно сливалась с серым фоном грязи, что я проплыл бы мимо, не заметив ее, если бы ее спинной плавник не очутился в нескольких сантиметрах от моего лица. К счастью (ведь плавники этой рыбы могут нанести опасные раны), моя левая рука была в перчатке, так как я порезал ее при вчерашних раскопках. Ринувшись на рыбу сверху и сзади, я накрепко схватил ее как раз позади глаз. Шок был столь велик, что она и не сопротивлялась.