Мы только-только встали на якорь в Грузе, как на набережной уже собралась толпа. Да и что удивительного, если палуба «Язычника» к этому времени больше походила на музей: обломки амфор у левого борта, целые амфоры — у правого, а на корме — всякая всячина вроде мушкетов, пушечных ядер и многое-многое другое. Совершенно ясно, что экспедиции типа нашей нужны склады на берегу. Я подумывал о том, чтобы сложить наши находки на территории Цавтатского музея, но территория представляла из себя сад такого радостного растительного разнообразия, такого изысканного и безупречного вкуса, что у меня не поднялась рука изуродовать его. Кроме того, все наше достояние будет поделено между музеями Сплита, Цавтата и Дубровника, а эту болезненную операцию лучше провести на борту «Язычника».
Как только все припасы были погружены, мы отдали швартовы, вышли из продолговатой бухты, похожей на речное устье, и, обогнув небольшой островок, ринулись навстречу волнам. У нас были все основания возненавидеть бога ветров: он что-то не скупился последнее время. Амфоры тяжело перекатывались по палубе, сталкивались и валились друг на друга, и мне то и дело приходилось спасать их, подкладывая то парус, то связку канатов, то камни.
Оставшиеся в Цавтате члены нашей экспедиции с нетерпением ждали нас на набережной.
За два последних дня у них произошло два события. Во-первых, Питер слегка охромел, потому что его строптивая подруга в припадке ревности безжалостно вонзила в его ногу свой острый каблучок. Во-вторых, Ханс в наше отсутствие сформировал из местных любознательных мальчишек археологическую группу; которая тут же начала раскопки на берегу, отыскивая засыпанные песком стены.
Накануне нашего возвращения какой-то джентльмен подошел к Хансу и его юным коллегам, обозрел выкопанную ими яму, неодобрительно хмыкнул и удалился. Мальчишки не придали его визиту никакого значения. Но через полчаса показалась странная процессия, которая змеилась по склону холма по направлению к Хансу и его соратникам. На плечах пришельцев покоился гроб с телом, для которого яма, вырытая Хансом, должна была, по-видимому, стать местом вечного отдохновения. Ханс побагровел и весь затрясся. Но его негодование не успело перейти в гневный обмен фольклорными изощрениями, потому что вышеупомянутый джентльмен, отчаянно жестикулируя, стал убеждать близких и друзей усопшего, что это не та яма. Ханс пробормотал про себя: «Ну и страна! Не успеешь выкопать яму, как приходят какие-то типы и суют туда покойника! А если бы мы ушли на полчаса раньше?!»
По возвращении в Цавтат мы целый день нещадно эксплуатировали Джефа и акваплан, но нашли только пару амфор. Теперь у нас было шесть амфор примерно одного типа и еще пять уже другого типа, только слегка поломанных. У нас почти не осталось сомнений, что в этом месте затонуло греческое судно. Я нанес на карту местоположение каждой амфоры. Несколько каменных глыб, найденных здесь же, представляли по всей вероятности, балласт, который использовался в те далекие времена, чтобы придать кораблю устойчивость на волне.
Поднять амфоры на борт было делом отнюдь не легким; хотя сами по себе они были не бог весть как тяжелы, но буквально каждая на три четверти была заполнена грязью и раковинами. Сначала мы недоумевали по поводу такого количества раковин, но вскоре заметили, что амфоры служили жилищами осьминогам. Они-то и затаскивали внутрь крабов, устриц и мидий, выловленных в море.
Малое отверстие сосудов не позволяло вытряхнуть всю начинку сразу, приходилось поднимать их нагруженными и опустошать на палубе, а это работа грязная и нудная. Амфора подтягивалась на канате с корабля, но нередко древняя глина раскалывалась под собственной тяжестью и нижняя половина амфоры устремлялась вниз, едва не задев по дороге кого-нибудь из ныряльщиков. Потом мы разработали систему, состоявшую из перекладины и двух надувных мешков, по одному с каждой стороны. И вот теперь раздутые мешки тянули веревки, пытаясь оторвать сосуд ото дна. Наступал решающий момент. Как правило, амфора отрывалась от тысячелетнего ложа и медленно всплывала, ускоряя свой подъем по мере того, как расширялся в мешках воздух. Зрелище это незабываемо: изящное детище древней цивилизации взмывает вверх, отряхивая с боков грязь и обнажая свою роспись из-под тысячелетних отложений. Поднимаясь, амфора начинает сверкать целой гаммой ярких цветов; красноватые пятна глубоководных наростов на стенках становятся ярко-оранжевыми, черные губки, свисающие с горловины, приобретают жирно коричневый глянец, появляются пурпурные, желтые, голубые оттенки, и вот амфора показывается над водой в брызжущем великолепии красок. Потом игра красок теряет блеск, тускнеет, гаснет и через пару дней умирает совсем. Посетитель музея увидит на стенде только номенклатурное изделие из глины однообразной серо-белой окраски. Захватывающе интересно было бы выставить амфору в прозрачном сосуде с морской водой, где она явилась бы в первозданном виде. Но это в музее. А здесь в море, стоя с фотоаппаратом наготове, я едва успевал отшатнуться в сторону, когда из сумеречного облака, поднятого ныряльщиками, вместо грациозного призрака в оболочке воздушных пузырей вылетало некое подобие снаряда и стрелой неслось дальше к поверхности. Так случалось каждый раз, когда амфора ломалась надвое или когда она не могла вырваться из цепких объятий грязи, и нам приходилось переполнять мешки воздухом из баллонов. Иногда неосторожный ныряльщик запутывался в веревке, и мешок вздымал его вверх ничуть не хуже, чем новейший американский лифт. Прошло несколько дней, прежде чем я приноровился к темпу и сделал несколько сносных снимков; зато как раздражает, когда тщательно наведешь фокус, подготовишься, и вдруг все — пловцы, амфора, мешки переплелись тугим комком и взлетают на поверхность, а я несусь за ними в иллюзорной надежде сфотографировать амфору! А сколько грустных ночей я провел в наспех сделанной темной комнате, когда после часовых манипуляций с бутылочками, ванночками, бачками и бог знает чем еще я смотрел унылым взглядом на мокрый и абсолютно бесполезный кусок целлулоида. Перебираю кадр за кадром: облако пузырей; клубы грязи и чья-то вытянутая нога наполовину за рамкой; воздушный мешок без намека на амфору; амфора без единого пловца поблизости, как бы подвешенная в пустоте. Кстати, в этом состоит одна из трудностей подводной фотографии: снимки зачастую выглядят совершенно нереальными. Нужны движение и несколько объектов для фона и масштаба; струи пузырей из вентиля, несколько рыб. А как часто ныряльщик предстает на фотографии этаким сумасшедшим танцором на маскараде, старательно исполняющим ча-ча-ча. Для моментальности и контрастности очень хороши блитцы, но тогда вода должна быть абсолютно прозрачной. А попробуй; те воспользоваться блитцем в водах бухты Тихой, где мутная взвесь моментально закупорит линзы.