До Татищева наконец дошел смысл того, что с таким жаром вдалбливал Мнишек.
— Так что, он сватает свою дочь за Шуйского? — переспросил он у Маржере, словно не веря своим ушам.
Жак молча кивнул, с любопытством ожидая от дьяка вспышки необузданной ярости. Но ее не последовало. Хитрый дьяк понял, что может впутаться в политическую интригу, которая неизвестно чем кончится. Ведь он знал, что Шуйский озабочен реакцией польского короля на происшедшие события. И чем черт не шутит, вдруг он клюнет на приманку хитрого пана. Тем более что Марина очень недурна собой.
Поэтому он только произнес односложно:
— Не можно!
— Почему?
— Государь крепко держится старых порядков и не женится на католичке.
— Старых порядков? Но позволь — ведь бабка убиенного Димитрия была урожденной Глинской, полячкой, и благополучно родила наследника, будущего великого Ивана Четвертого.
— Убиенный, как ты говоришь, Димитрий — вовсе не сын Грозного, а расстрига Гришка Отрепьев, которого постигла Божья кара.
— А я и не утверждаю, что покойный государь был сыном Ивана…
— Кем же еще?
— Ты же отлично знаешь, что у Ивана был старший брат, Григорий, рожденный в монастыре.
Татищев похолодел: значит, этот проклятущий поляк знает великую тайну, которую поведал умирающий Димитрий заговорщикам. Значит, ее знают и Жигимонт, и папа римский? Однако, не подав виду, что испугался, дьяк обрушился на воеводу с руганью:
— Враки все это. Гнусные измышления дьявола, чтоб сбить с толку добрых людей! Что же он, выдавал себя за сына Ивана и Марфу называл родной матерью?
— Так было проще заставить народ идти за собой. Ведь кто знал о Григории, кроме самого Ивана, который искал старшего брата по монастырям, чтобы убить? Разве что только ближние бояре. Да мало кто из них избежал гнева Грозного. А легенду о спасенном младенце знали все. Как говорится, ложь во спасение.
— Ложь есть ложь! Не может святое дело ею прикрываться. Так что выбрось эти глупости из головы и жди сегодня людей из Дворцового приказа. Они все твое имущество опишут и заберут. Тогда и милуйся со своей дочкой.
— Но что мы будем есть и пить?! — возмутился Мнишек.
— Будете получать в достатке милостыню с царского стола! — усмехнулся Татищев. — Маринка, как убили ее повара, уже ест блюда из царской кухни — и ничего, не жалуется!
— А что я буду пить, если вы заберете мое любимое венгерское вино? О мой золотистый токай! — возопил воевода. — В моих погребах — тридцать бочек.
— Ничего, медом обойдешься! А бочки твои пригодятся к цареву столу.
— У меня от вашего меда изжога и голова болит!
— Привыкать надо, коль к нам непрошеный явился, — оскалился дьяк.
Татищев поспешил рассказать о разговоре Шуйскому. Тот выслушал со все возрастающим страхом и велел немедля позвать из Посольского приказа князя Григория Волконского, который вместе с дьяком Андреем Ивановым готовился к поездке в Польшу для переговоров с королем.
Волконский, войдя в опочивальню, где Шуйский шептался с Татищевым, удалив не только ближних слуг, но даже родных братьев, пал на колени и довольно сильно стукнулся лбом об пол. Шуйский неодобрительно взглянул на тщедушные плечи князя: «Худосочен уж больно, где ему до дородности Афоньки Власьева!» Однако, привычно скрыв истинные мысли, рек благолепно:
— Как, князюшка, когда готов отправиться с посольством?
— Недели через две, государь. Дел много, грамоты еще не готовы, подарки, да и с поездом…
— Что с поездом?
— Уж больно беден — лошади поистощали, да колымаги бы заново сафьяном обить надобно, а денег, сказывают, в казне нету.
— Нету, — подтвердил привычно Шуйский, затем, потеребив в задумчивости бороденку, осилил свое привычное скупердяйство: — Ин ладно, велю по твоей бедности выдать тебе триста рублев. Как, управишься?
— Постараюсь, батюшка царь.
— Ин ладно, — снова благолепно произнес Шуйский, но тут же голос его стал властным и даже угрожающим: — Теперь слушай и запоминай как следует. Коли будут тебя Жигимонт и его сенаторы допытывать, откуда, мол, знаем, что на троне сидел расстрига Гришка Отрепьев, отвечай, что как съехались в Москву дворяне и всякие служилые люди, то царица Марфа и великий государь наш Василий Иванович, а также бояре обличили богоотступника, вора и расстригу Гришку Отрепьева и что, деи, он сам сказал перед великим государем и перед всем многонародным множеством, что он прямой Гришка Отрепьев и делал все то, отступя от Бога, бесовскими мечтами. Понял? Поэтому весь народ московский, осудя истинным судом за злые богомерзкие дела, его убил. Хорошо запомнил?