Старик молча плакал, крупные слезы текли из незрячих глаз. Маржере тоже молчал, потрясенный рассказом.
— Вот что, воин, осталось от царевича Едигея! — сказал слабым голосом старик, ударяя себя по впалой груди. — Но Борис не успокоился даже на этом чудовищном злодеянии. Это мое последнее пристанище было взято в царскую казну, лишь выделяются деньги на кормление меня и моей дворни.
Симеон повернулся к Маржере, взял его за руку, его голос неожиданно отвердел:
— А теперь скажи, зачем ты послан сюда, воин? Неужели Борису мало и он хочет моей смерти? Ведь это он тебя прислал?
— Да, я здесь по царскому указу, — молвил Маржере. — Но я честный воин, а не палач. Царь и не помыслил бы дать мне такое поручение. Я прислан, чтобы узнать у тебя…
— Что можно узнать у одинокого отшельника? — горько усмехнулся старик. — Впрочем, спрашивай!
— Не был ли у тебя тот, кто выдает себя за угличского царевича? — негромко, но членораздельно сказал Маржере.
— Значит, царевич все же жив?! — радостно встрепенулся старик. — Сюда доходили слухи, что якобы он объявился в Москве, но я не верил.
— Но здесь он не объявлялся? — снова настойчиво спросил Маржере.
Старик отрицательно помотал головой:
— Нет. Зачем ему нужна старая развалина? Ему нужны союзники помоложе, а главное — посильнее, чтобы свалить с трона Бориса.
Симеон поднял гордо голову и сказал:
— Передай, воин, царю Борису, что я все равно не боюсь его! И передай, что Симеон Бекбулатович рад по явлению царевича, пусть если даже это и самозванец. Ведь должна на свете быть кара царю за его грехи!
А в Москву тем временем была тайно доставлена и помещена в одиночную келью Новодевичьего монастыря, в ту, что занимала до этого покойная царица, другая царица, последняя жена Ивана Грозного, инокиня Марфа. В ту же ночь к ней явились Борис с супругой Марией и Семен Годунов.
Царь приказал зажечь побольше свечей, чтобы лучше рассмотреть лицо инокини. Двадцать лет, минувшие с последней их встречи, когда безутешную вдову Ивана с малолетним сыном отправляли в Углич, превратили некогда молодую, полную жизнелюбия, гордую и красивую женщину в согбенную старуху с седыми волосами, выбившимися из-под черного платка.
— Что уставился? — злобно спросила Марфа. — Чай, трудно узнать?
Глаза ее, когда-то ясно-голубые, а теперь будто выцветшие, вдруг сверкнули с такой ненавистью, что стало ясно: годы и несчастья не сломили внутренней силы ее духа. Это почувствовала и царица Мария, прошипевшая:
— У-у, ведьма! И пребывание в доме Божьем тебя не смирило!
— Скажи, Марфа, что за два монаха были у тебя зимой?
— Пристав донес?
— На дыбе любой рассказывает как на духу! — хихикнул Семен Годунов. — Вот он, бедолага, и вспомнил, что приходили к тебе двое оборванцев, вроде как за благословением. О чем чернецы эти с тобой говорили, того он не ведает…
— Многие в монастырь приходили и ко мне также заглядывали, разве кого упомнишь! — упрямо поджала губы Марфа. — Мне не до мирской суеты.
— Буде выкобениваться, — взвизгнула Мария. — А то вон Семен не посмотрит на твой иноческий сан, враз каленым железом пощекочет…
— Меня, царицу?
— Какая ты царица! Сама знаешь, что брак твой незаконный. Церковь его не признала, потому что — седьмой по счету. Таких жен у Ивана тыщи были! Он сам, своими руками выблядков, что от этих «жен» рождались, душил. Жалко, твоего не успел. Да Господь Бог прибрал!
— Господь Бог? А не по его ли приказу? — сверкнула глазами Марфа, указывая на Бориса.
— Ну, будет, будет! Успокойтесь обе! — осеняя себя крестом, сказал благозвучно царь. — Не время старые счеты сводить. Ты лучше покажи нам, Марфа, нательный крест царевича.
Та испуганно схватилась за ворот рубахи.
— Показывай, не стесняйся, — притворно-ласково продолжил Борис.
— Нету его у меня. Верно, украли антихристы, — пробормотала Марфа, пряча глаза.
Царь властно приподнял за подбородок склоненное лицо инокини и, глядя прямо ей в глаза своими черными бездонными зрачками, зловеще произнес:
— Кто эти антихристы? Уж не те ли два монаха? Как же ты позволила, матушка, драгоценную память о сыне украсть? Может, сама отдала?