К тому времени, как они добрались до дома семьи Рот, выражение гордости уже прочно поселилось на лице Майкла. Как и его улыбка.
Но Ребекка больше не удивлялась ее причине. Она знала. И это знание было как волнующим, так и тревожным.
В дверях, стоя на крыльце, она постучала. Затем повернулась к Майклу. Он стоял очень близко от нее.
Это безумие! Безумие, Ребекка – ты слышишь?
Она опустила глаза, глядя на его грудь. Он был одет сегодня в льняную рубашку хорошего покроя, окрашенную в голубовато-серые тона. Но она знала, что всегда у нее перед глазами будет возникать грудь, затянутая в белый шелк, залитая солнечным светом. Редко в своей жизни Ребекка Абрабанель была так растеряна и не находила слов.
Майкл прошептал: – Ребекка…
Она подняла глаза. Он по-прежнему улыбался. Не так широко теперь. Улыбка, казалось, светилась пониманием, подумала она.
– Как трудно, – сказал он. – Для нас обоих, я думаю. – Он усмехнулся. – Для меня так просто адски! – И снова усмехнулся. – Ужин и кино кажутся бессмысленными в этом случае.
Она не поняла точный смысл этого предложения, но она поняла логику. Примерно. Она почувствовала, что ее щеки краснеют, но желание опять опустить глаза прошло. Она даже улыбнулась сама.
Майкл развел руки в театральном жесте, выражающем смесь сожаления и терпения. Ребекка был просто ослеплена обаянием, исходившем от него. Естественность, чувство юмора.
– Время, – сказал он. – Да, я думаю, что нам нужно некоторое время.
Ребекка кивнула, яростно пытаясь сдержать порыв страсти. Безнадежно. Дурочка! Перед ней вдруг предстало изображение кролика, принюхивающегося к самой сочной капусте в мире. Этот образ, в сочетании с ее нервозностью, заставил ее взорваться внезапным смехом.
Увидев вопросительное выражение на лице Майкла, она положила руку ему на грудь.
– Пожалуйста, не обижайтесь, – прошептала она. – Это я смеюсь над собой, а не над вами.
Ее веселье исчезло. Глядя в его глаза теперь, Ребекка пыталась подобрать слова. Так трудно говорить эти слова, в этом мире насилия и хаоса. Слишком сложно.
Время, да. Я пока не готова.
– Не сердитесь на меня, – сказала она. Мягко, умоляюще: – Пожалуйста.
Майкл улыбнулся и положил руку на ее щеку. Она автоматически сильнее прижалась щекой к его руке. Она даже не пыталась сдерживать себя.
– Почему я должен сердиться? – спросил он. И этот такой простой вопрос, казалось, ослепил ее, как солнечный свет. Его рука была очень теплой.
Он отошел от нее.
– Время, – сказал он, все еще улыбаясь. Опять очень широко. И повторил весело – почти весело.
– Время, да.
Ребекка смотрела вслед его уходящей фигуре. Когда Майкл спустился с крыльца, Ребекка внезапно окликнула его по имени.
Он повернулся и посмотрел на нее.
Слова вылетели из нее, наконец-то. Некоторые из них, по крайней мере.
– Я думаю, что вы самый замечательный человек в мире, Майкл. Я правда, так думаю.
Мгновение спустя она снова стучалась в дверь. Почти отчаянно. Она не оглядывалась, боясь того, что увидит. Или, просто боялась своей реакции на то, что могла бы увидеть. Улыбающееся лицо было бы для нее самым страшным в мире. Том мире, который она знала.
Дверь открылась, и она оказалась в безопасности. За пределами солнечного света.
На некоторое время.
Время, да.
Время – да!
Глава 10
Александр Маккей был шотландцем, и родился и вырос в традициях кальвинизма. Даже не будучи, по правде говоря, фанатиком веры своих предков, он не потерял укоренившихся в нем привычек своего воспитания. Поэтому, глядя на свежую груду трупов, он не богохульствовал. Но не стеснялся в использовании других крепких выражений, помимо упоминаний имени Господнего всуе. Сидя в седле своего великолепного боевого коня, молодой дворянин материл как пейзаж Тюрингии в целом, так и протестантских наемников, в частности. "Сыновья шлюх и трусливые шакалы" – было, пожалуй, самым мягким выражением.
Второе по старшинству лицо в его команде, полулысый усатый ветеран сорока годов, терпеливо ждал, пока командир кавалерии не выскажется. Дождавшись и сплюнув на землю, Эндрю Леннокс просто пожал плечами и сказал: – Ну а чего ты хотел, парень. Большинство из этой баденбургской стражи, – слово "стражи" прозвучало с отчетливой насмешкой – по сути, дезертиры из бывшей армии Мансфельда. Худшие солдаты в мире у покойника Мансфельда.