Ближе к вечеру в гостиной уже было тихо и спокойно. В доме остались только Бальтазар, Мелисса, и сами хозяева. Даже Ребекки не было. Майкл настоял на том, чтобы она тоже приняла участие в обсуждении планов сформировавшейся группой, которая стала настолько большой, что ей пришлось переместиться в школу.
Ее отец в данном случае был рад ее отсутствию. Это позволило ему свободно поднять деликатную тему в компании других евреев. Ну, и Мелиссы, конечно. Но Бальтазар уже оценил ее натуру.
– Моя дочь, кажется, увлеклась этим Майклом Стирнсом, – сказал он. Его тон был дружелюбным и мягким, приглашающим начать разговор.
Моррис и Джудит взглянули друг на друга.
– Это достойный молодой человек, – сказала Джудит нерешительно.
– Бред собачий, – отрезал ее муж. Он обратился к сефардскому врачу тоном, в котором извинения сочетались с воинственностью.
– Простите меня за резкость, доктор Абрабанель. Но я не собираюсь танцевать вокруг да около. Майк Стирнс по сути наиболее близок к тому понятию в этом мире, которое можно охарактеризовать одним словом, черт побери, он настоящий принц, и этим все сказано. И неважно, какой он крови.
Моррис наклонился вперед, упираясь локтями в колени.
– Вы читали книгу, которую я дал вам? О холокосте?
Бальтазар вздрогнул, и замахал руками, как бы отгоняя бесов.
– Сколько успел. Не так уж много.
Моррис сделал глубокий вдох.
– Мир, из которого мы пришли, был далеко не раем, доктор Абрабанель. Ни для евреев, ни для кого-либо еще. Бесов в этом мире было в избытке, были и те, кто имел дело с ними.
Он поднялся и подошел к камину. Рядом с менорой стояла простая рамка с небольшой черно-белой фотографией. Моррис взял ее и принес к отцу Ребекки.
Он указал на одного из мужчин на изображении. Это был человек небольшого роста, истощенный до степени скелета, одетый в полосатую робу.
– Это мой отец. Место, где была сделана фотография, называется Бухенвальд. Это не очень далеко отсюда теперь.
Он указал на другого человека на фотографии. Рослый, здорового вида, несмотря на очевидную усталость, в грязной военной форме.
– А это Том Стирнс. Дед Майкла. Он был сержантом в американском воинском подразделении, которое освободило Бухенвальд от нацистов.
Он отнес фотографию обратно на каминную полку.
– Большинство людей не знают об этом, но Западная Вирджиния – в процентном выражении, конечно, не в абсолютных цифрах – давала больше солдат для Америки, чем любой другой штат в стране, в каждой крупной войне, в которой мы участвовали в двадцатом веке.
Он повернулся к Абрабанелю.
– Вот почему мой отец переехал сюда, когда он эмигрировал в Соединенные Штаты после войны. Он был единственным евреем в Грантвилле, когда он впервые приехал сюда. И пригласил его жить здесь Том Стирнс. Многие другие уехали в Израиль, но мой отец хотел жить рядом с человеком, который освободил его из Бухенвальда. По его представлениям, это было самое безопасное место в мире…
Моррис пристально посмотрел на отца Ребекки.
– Вы понимаете, что я пытаюсь сказать, Бальтазар Абрабанель?
– О, да, – прошептал врач. – У нас, у сефардов, такое было только мечтой.
Он закрыл глаза, читая по памяти:
Моррис кивнул. И повернулся боком, указывая в окно.
– Мой отец похоронен на городском кладбище. Недалеко от Тома Стирнса, и недалеко от отца Майкла, Джека.
Его глаза вернулись к старому врачу.
– И это все, что я хотел сказать, доктор Абрабанель.
Проницательные глаза Бальтазара обратились к Мелиссе.
– А вы?
Мелисса усмехнулась.
– Я бы не стала называть Майкла Стирнса "принцем"!
Затем, склонив голову набок, она поджала губы.
– Ну… может быть. В том смысле, в котором мы упоминаем принца Уэльского Хала, этого озорника.
Бальтазар был поражен.
– Принц из пьесы "Генрих IV"? – спросил он. – Вы знакомы с ней?
Теперь настала очередь Мелиссы удивиться.
– Конечно! Но откуда вы…
Ее челюсть отвисла.
– Я видел ее, откуда же еще? – ответил Бальтазар. – В театре "Глобус" в Лондоне. Я никогда не пропускал ни одной из пьес этого автора. Всегда бывал на премьерах.
Он встал и начал прохаживаться.
– Я и сам подумал о чем-то таком. Только не о "Генрихе IV", а о "Венецианском купце".