Моррис открыл сейф и полез внутрь.
- Есть тут у меня одна вещица. Думаю, её даже подгонять не придется.
Майк, недовольно бурча, последовал за ним.
- Если это годилось моей матери, то почему вдруг…
Моррис скривил гримасу:
- Твоя мать, Майк Стернс, была порядочная женщина. Но, понимаешь…
- Что? Что она была женой простого шахтёра? Я и есть шахтёр.
- Это да, но… - Моррис покачал головой, сохраняя на лице то же выражение. – Да, но…
И Майк понял. Понял это самое «да, но» целиком и полностью. И, поняв, почувствовал прилив гордости, вызванной этим знанием.
Да, но – она – единственная за всю историю города, кого можно было без колебаний назвать принцессой.
Что-то бодрящее было в этой мысли. Неуклонно растущее положение Ребекки в городе не имело ничего общего ни с её родословной, ни с происхождением. Абрабанели действительно принадлежали к высшему кругу среди сефардов, возможно даже к высшему из высших. Но что это значило для уроженцев Грантвилла, Западная Виргиния? Да что они вообще могли знать об истории испанских евреев?
Да и не важно. Значение имела лишь романтическая сторона!
Д-р Абрабанель становился всё более известной фигурой в городе, совершая дважды в день свои пешие прогулки. Останавливаясь, чтобы в своей невозмутимой и изысканно вежливой манере перекинуться парой слов с каждым прохожим. Всякий знал, что это философ, и с готовностью играл свою роль. Первый философ с тех пор как стоит город. И благороднейший джентльмен из всех, кого вы только могли повстречать. Князь и в изгнании остается князем, особенно, если у него дочь – прекрасная княжна. Так что…
Большой школьный оркестр гремел чуть спереди, но его звуки не могли скрыть восторженных криков толпы, когда Майк и Ребекка проходили мимо. Эй, гляди, это же Бэкки!
Так, на свой лад, западновиргинский городок провёл неформальную коронацию свой неформальной принцессы. И если немцы, стоявшие вперемешку с американцами, и находили происходящее несколько странным (принцесса- еврейка?), то предпочитали помалкивать. Они начинали, только лишь начинали, вживаться в тот неожиданный, новый мир. Но одну вещь они уже освоили: Принявшие их американцы уделяли мало внимания формальностям и надуманным правилам благоприличия, но к своим принципам относились крайне серьёзно. Настолько серьёз-но, что готовы были расколошматить терцио. Настолько, что заставляли всех, кого были готовы принять в свои ряды, заслушать один текст. Билль о Правах, так школьная учительница назвала его, прежде чем продираясь сквозь только выученные немецкие слова, озвучить его текст.
Название и идеи, стоящие в том документе, оставались не до конца понятными простым людям. Но лишь в незначительной части. По большому счёту, с основными принципами демократии они вполне были знакомы. Голландская и Венецианская республики существовали десятилетиями, и на горизонте просматривалась грядущая пуританская революция в Англии. Им просто не доводилось видеть все эти принципы сведенными воедино и, что самое главное, - со всей чёртовой серьёзностью.
Что-то странное было в этом, что-то необычное. Но в том, как пожилая женщина зачитывала те строки, немцы не нашли для себы ничего нового, странного или непривычного. Герцогиня, не меньше, как Б-г свят, и авторитет у неё под стать осанке! И стража при ней с теми ужасными ружьями, чтобы подчеркнуть авторитет.
И вот, разбросанный в толпе, к приветственным крикам стал добавляться немецкий акцент: Эй, гляди – хир коммт Бэкки!
«Им следовало бы приветствовать тебя,» - недовольно прошептала Ребекка. – «И УМВА.»
Майк расплылся в широченной улыбке: «Чёрта с два! Мне и так всё нравится!»
Сразу после полудня «парад» окончательно развалился. Официальные участники разбрелись по сторонам и превратились в зрителей. В маршировавших зрителей. Вскоре наводящие страх БТРы превратились в подобие туристических автобусов, катавших оравы немецких и американских ребятишек по всему городу. К трем часам две пивные в центре городка были набиты под завязку, особенно после того как Вилли Рэй выкатил свой свежеизготовленный самогон. Он ухитрился даже название придумать – «Печаль фининспектора», - и этикетки нацепить. Деловая жизнь выплеснулась на улицы.
В тот момент шестеро американских предпринимателей организовали партнерство с четырьмя бывшими немецкими солдатами. Шотландец-кавалерист был при этом переводчиком и решил в конце переговоров тоже вступить в долю.