Опять долгая пауза…
- Предполагалось, что я буду представлять новости, не комментируя их. Мне это кажется не впол-не разумным, поскольку я не знаю никого, у кого не было бы своего мнения по тому или иному вопросу. Я и сама такая. Но я подчинюсь требованиям телевизионных начальников. И всё-таки…
Ещё один долгий стон Джанис… Во всём Грантвилле люди у экранов замерли в молчаливом ожидании.
- Сегодня я буду молиться за шведского короля. В предстоящей битве Густав II Адольф будет биться за наше будущее. Наше, наших детей, их детей и всех последующих поколений.
«Аминь,» - прошептал Майк.
Часть третья
Кто впервые сжал клещами
Гневный мозг, метавший пламя?
(Уильям Блейк, «Тигр» в пер. С.Я. Маршака)
Глава 34
Потомки назовут Густава II Адольфа отцом современной войны. Назовут – и сразу же начнут об этом спорить. Потому как на самом деле он им не был. Если уж кому и присвоить это звание, то, скорее Морицу Оранскому55. Густав учился современной методике ведения войн у голландца, а вовсе не придумал её сам. Конечно, он развил упор Морица на линейный строй, отдавая ему предпочтение перед каре, и расширил его на своих аркебузиров. Верно и то, что он уделял особое внимание артиллерии. И тут тоже возникнет масса мифов. Будут говорит о его «кожаных пушках», не понимая, что испытания боем они так и не выдержали и от них вскоре отказались. Пушки были склонны к перегреву и последующему разрыву ствола. В Германию Густав не взял с собой ни одной.
Иные скажут, что его величайшим его достижением стало создание первой в истории нацио-нальной армии. Шведская армия при нем был армией мобилизованных граждан, а не наём-ников. Но и это утверждение верно не вполне. Призывную систему в Швеции начал создавать ещё его дядя, Эрик XIV. Густаву очень скоро пришлось прибегнуть к услугам наёмных солдат – värvade – «записавшиеся», как называли их шведы, в том же объёме, в каком их набирали и его противники. Швеция была малонаселённой страной, население которой не могло обеспечить численность армии, требовавшейся Густаву. Так что и это…
Он ввёл в употребление лёгкий мушкет, сделавший ненужным громоздкую сошку. Но многие другие европейские армии использовали лёгкие мушкеты, а мушкетные сошки оставались в шведской армии и в 1645 году.
Он отменил бандольеры и ввёл в употребление патронные сумки для своих мушкетёров. Ещё одно преувеличение. Стокгольмский арсенал выпускал бандольеры как минимум до 1670 года.
Он изобрёл военную форму. Не совсем так. Униформа постепенно входила в обиход практически во всей Европе. И, если на то пошло, потрёпанные в боях шведские войска были экипированы намного более пёстро, чем все остальные.
Он укоротил пику до 11 футов, сделав её более управляемой в бою. Неправда, и к тому же глупость. Какая польза пехотинцу от короткой пики? Эта легенда ведёт своё начало от одного приходского священника, ошибочно принявшего офицерский протазан за пику.
Ну просто уйма мифов! Похоже, Густав II Адольф притягивал их подобно магниту. И только историки опровергнут один, как тут же появляется два новых.
Он повторно внедрил шоковую атаку в кавалерийскую тактику, заменив неэффективный кара-коль, при котором конники носились по кругу и обстреливали пехоту из пистолетов, стремитель-ной сабельной атакой. Зерно правды тут, конечно, есть, но лишь небольшое. Многие армии в Германии к тому времени отказывались от караколя, а Густав смог оценить атакующую тактику наводящих ужас польских улан, когда его армия столкнулась с ними в двадцатых годах семнад-цатого века. Вообще говоря, прошло немало времени, прежде чем шведская кавалерия преврати-лась в грозную силу. Шведы не были нацией конников. Шведские короли, и Густав не в меньшей степени, чем его предшественники, учились у своих полудиких финских конников из вспомога-тельных частей. Да и кони у шведов были низкорослы и медлительны. Даже при Брайтенфельде Тилли отмечал, что кавалеристы Густава в седле сидят не лучше его обозных. Даже при Брайтен-фельде…
После же Брайтенфельда Тилли похваляться было нечем. Вся центральная часть Германии была открыта для Густава и его волшебных коней. И очень скоро шведская кавалерия сидела верхом столь же лихо, сколь и любая другая в мире.
Брайтенфельд. Все мифы, все легенды вращаются вокруг этого места. Все они сходятся на том ре-шающем дне 17-го сентября 1631 года, кружа как птицы на равнинами к северу от Лейпцига. Все пытаются выхватить крупицу правды из покрытой туманом действительности. Мифы не есть прав-да, но они доказывают, что где-то она есть. Легенды создавались, опровергались, затем возникали вновь, чтобы вновь быть опровергнутыми. Неважно. Ведь оставался Брайтефельд. Вечно этот Брайтенфельд. А после Брайтенфельда, ну какая легенда не может оказаться правдой?