Снова бросились они в атаку с саблями наголо и снова были отброшены.
Пехотные терцио всё приближались. Кавалеристы, видя их приближение, опять отважно пошли на противника. Победа должна быть за ними, а не за теми жалкими пехотинцами.
Но никакого толку. А терцио ползли всё дальше. В конце концов имперские кирасиры отказа-лись от сабельных атак и перешли на пистоли. Они начали накручивать круги караколей, стреляя с дальней дистанции. Они были наёмниками в полном смысле этого слова и не могли позволить себе потерять своих прекрасных коней. И им было известно, что основным такти-ческим приёмом шведов против тяжёлой кавалерии был поразить лошадей, аркебузой и пикой. Король сам обучил их тому. Густав Адольф давно сам понял, что его шведские пони не ровня немецким кавалерийским лошадям. Так что им предстояло стать основной целью.
А терцио всё ползли наискось через поле. Вперёд, на левый фланг шведов, теперь уже стоявший под прямым углом к изначальной позиции. Те семнадцать терцио напоминали настоящий ледник – медленный, но неотвратимый.
Но неотвратимость эта оказалась иллюзорной. Ледник вот-вот должен был расколоться, столк-нувшись с невиданной прежде силы артиллерийским огнём. Ибо на том поле стояла лучшая артиллерия того времени под командованием лучшего из артиллерийских командиров. Торстен-ссон в приказах не нуждался. Король даже отправлял к нему вестовых. Молодому генералу-артил-леристу достаточно было увидеть, как Густав отправляет бригады Хепбёрна и Витцтума в подкреп-ление Хорну, чтобы понять, что затевается. При всей своей осторожности в стратегии, на поле бит-вы шведский король был смел до безрассудства на поле битвы. Торстенссон понял, что назревает контратака и что его задача – размягчить, ослабить терцио перед ней. Бить по ним, заставить смешаться, истечь кровью. Подобно пикадору на арене, он должен был ослабить зверя до появления матадора.
«Развернуть орудия!» - закричал он, после чего, бегом, как всегда в бою, Торстенссон бросился к передней линии. Похоже, то был день сорванных шляп. Он сорвал свою с головы и принялся ею размахивать.
«Развернуть орудия!» Во второй раз ему пришлось поперхнуться собственным криком. В то лето в тех местах случилась засуха и почва на равнине была совершенно сухой. Пыль, поднятая огромны-ми массами лошадей набилась ему в горло. Указывая шляпой направление, он беззвучно под-твердил свой приказ.
Все его пушкари были понюхавшими пороху ветеранами. Тут же, кряхтя от усердия, они схвати-лись за ломы, стараясь развернуть орудия так, чтобы обеспечить анфиладный огонь по терцио, что двигались мимо них.
В их батареях было два типа орудий. Большинство из них, а именно 42, были так называемые «полковые пушки». То были трёхфунтовки, первые в истории полевые орудия. Их ядра делались из литой бронзы, их стволы были лёгкими и короткими, что делало их особенно манёвренными в бою. После нескольких экспериментов шведы обнаружили, что уменьшение порохового заряда позволяет орудию служить дольше. От таких пушек было мало толку при осаде крепостей, но на полях битв они показали себя превосходно.
Более тяжёлым полевым орудием была двенадцатифунтовка. Густав II Адольф, основываясь на опыте польской кампании, радикально упростил материальную часть своей артиллерии. С собой в Германию он взял лишь три типа орудий – лёгкие и тяжелые полевые, а также двад-цатичетырёхфунтовые осадные. Он отказался от 48-фунтовых пушек, обычно применявшихся для разрушения укреплений.
Трёхфунтовки открыли огонь уже через несколько минут. Двенадцатифунтовые орудия вско-ре последовали за ними. К тому времени, как пехота Тилли приблизилась к позиции против-ника, она оказалась под сильным огнём артиллерии шведов.
Понимая, что битва вошла в решающую стадию, Торстенссон распорядился увеличить скорострельность до предела.
«Я хочу выстрел в шесть минут!» - ревел он, носясь за рядами своих орудий. - «И не дольше!» Казалось, переполненный энергией, о исполняет некий танец со своей шляпой. «И я велю пове-сить расчёт, который не сможет это обеспечить!»
Его люди посмеивались. Торстенссон на поле битвы частенько грозил людям кровавой расправой. Но никогда не приводил свои угрозы в исполнение. Да и нужды в этом не было. Его люди уже вошли в ритм и достигли скорострельности «раз-в-шесть-минут», считавшейся максимально возможной в ту эпоху.
Они, разумеется, не могли поддерживать её бесконечно, и проблема была вовсе не в них, а в самих орудиях. К тому моменту пушки вели огонь уже на протяжении трёх часов. Каждая из них сделала почти тридцать выстрелов. Еще десяток при той же скорострельности и стволы накалятся до такой степени, что огонь придётся прекратить. Причём как минимум на час, чтобы дать им остыть до температуры, при которой можно будет продолжить стрельбу.