У нас был классный препод на первом курсе, Верблюд. Еврей, как без этого, хотя фамилия русская. Политикой он не интересовался, но, наверняка, что-то там потерпел. Ну, вот стало можно, он и веселится. Сейчас думаю, что не такой уж был хороший ученый. Видел я их, «не интересующихся», потом подписывают всякие письма. Безосновательно, будучи специалистами в своей области, автоматом считают, что и в остальном. Были и другие, честные, уязвленные; стремительно теряющие позиции. Жалко их, но поделать ничего нельзя. «Учение Ленина в науке о космосе». Ленину бы это не понравилось. Но он давно умер. Больше занимал Иисус Христос. Как микроскопическая группа единомышленников создала политическую силу, удержавшую позиции на тысячелетия? Чушь про воскресение не предлагать, мне ли не знать, как люди могут врать. Порой совсем бескорыстно. Хорошо, что семинарии в нашем городе не было, или я не знал, ушел в академку на год, потом обнулил. Филфак: там читали всё, в том числе и это.
— Мне надо снять твои мозги с колеи. Как объяснить: вот, спины? Это векторы, один — так, другой — навстречу — так, — (сложил параллельно ладони). — Всегда два. Но на самом деле нет. Как на самом деле, не показать, поэтому усвой — и отбрось.
— Я лучше травы покурю. Пыхнешь?
— Не, мне не надо.
— Это ты так считаешь. То, что ты мусолил у себя там год, я пойму в один раз, вмазавшись джефом.
— Еще скажи «героин».
— А у тебя есть?
Лето; бабка уехала на дачу. Оставила записку. Кастрюля супа в холодильнике; я должен был вернуться через дней пять, ну, неделю — что бы стало за неделю с этим супом?
Я был так поражен, не показывая этого, тем, что он согласился — по моему мнению, неотделимый от кровеносной системы тусовки; я же после этого раза не был ни на одной тусовке ни одного раза. Он же был у меня, чего я тогда еще не знал, — не последний. Поручик, молчать. По моему мнению, ему не могло быть ничего интересного, тем более — в квартире. Войдя за мной, он цепко огляделся: я смотрел его глазами. Хрущёвка, однушка, комната поделена на неравные части шкафом; в меньшей половине — моё (стол, учебники, койка). Он посмотрел книги (их мало, те, что есть, — из библиотеки). Не задерживаясь ни на одной. Отпустили нас ночью, до минуты — через два часа, алкоголь из меня повыветрился. Паспорта возвратили, он убрал свой в карман, прописку мне не показывал, я и так знал, что не столица. Косяк прятался среди соседних «беломорин» — могли бы и закрыть, причем обоих, — в наглую вынул пачку при ментах: «разрешите закурить?». Для себя я объяснил этим стартовую грубость. Боялся, значит, меня подставить.
Я намеревался пойти пешком на вокзал, к утренней электричке; он решил по-другому, «хули ждать», остановил поливальную машину; потом какую-то развозку; Москва большая деревня; все-таки поплутали, хотя чутье направления у него было исключительное. Никому ничего не платили; он молол языком, мне оставалось дышать в сторонку, чтоб не слишком большой выхлоп, мямлить «да уж», «хорошее дело», соображая, что моя доля — телячья. Светало, когда за кольцевой остановили «КамАЗ» в нужную сторону, — на полчаса раньше, чем электричка.
— Поспать надо, — он отложил учебник, который небрежно листал.
— Ложись здесь, я на бабкиной.
— На пол лягу, — качнул головой.
Я бы еще поговорил, но ладно.
Когда я проснулся, его уже не было, я так на всякий случай огляделся. Воровать у нас нечего. Спичек разве коробок унес. Даже супа в кастрюле не уменьшилось; а вот это меня по-настоящему оскорбило. Словно бы сразу расставил свою сетку координат: ему от меня ничего не нужно, захотел пришел — захотел ушел. Я понял, что искать не буду.
Бабка его ненавидела, что странно: с нею он был не манерно, взаправду учтив. Вообще-то понятно: со мной что-то происходило, а виноватых нет. Я ему сказал, не мог не сказать. Он выслушал, заметил: «это всегда» — что он имел в виду? «Это» во всём — или у него, попал под раздачу? Я не уточнял.
Рокировка: бабка в город, я — на дачу; и обратно. Жили мы, мягко говоря, небогато, ее пенсия плюс пособие; стипендию я законно считал своей. Зелень с огорода, зимой банки с солеными помидорами — шло на ура. Копалась сама, мне не разрешала, «сяди учысь». Я и в голову не брал помогать, нравится ей, так пусть. Накрыло, когда она вдруг умерла, увидел эти грядки — хоть стой хоть падай.
О нем не думал, не больше, чем о той неудачной «тусовке». А вот кататься на халяву мне понравилось. Я один смогу — нет? Москва отпадает, Питер далеко, как раз-таки это и хорошо, сразу перескочить преподанную науку. Я сознавал, что ступаю в его след, но это не смущало, в конце концов он и старше, так предполагал, и правильно. Я осенний, в школу пошел поздно: полтора года разрыв. Он насмехался: «мне всегда будет больше лет, чем тебе». — Всегда?..