Дело движется; и наливаю-то по тридцать граммов. Распутать хотел, а связался узор, аж болит. Конец бутыли — конец рассказу; завтра будет забыл; никогда не похмелялся, тем и держусь.
— Он был обижен на мать, ну и меня… не очень. Бабка старалась и нашим и вашим, хотя потом, когда ругались, до того доходила, что предъявляла мне — он из-за тебя умер. Сердце не выдержало. Как — из-за меня? Мне сколько лет было?
— Ругались..?
— Я из-под ее власти вышел. Серьёзно. Она это назад экстраполировала, у нее же в голове сместилось: будто он — тогда, из-за меня — сейчас; будто все времена одно время. …хорошо, что вернуться успел. Я и не думал… не старая еще была, не болела. Но писал ей, раз в неделю точно, последнее письмо позже меня пришло.
Заварю-ка я чай. Чай теперь в любом магазине, я беру «Гринфилд», баланс цена/качество. Чай + водка коктейль для сердца.
— Дети алкоголиков бывают двух видов. Первые в свой черед скоропостижно становятся алкоголиками… вот это… «УТРО» — ушел тропой родного отца! Вторые — настолько насмотрелись на родительские кульбиты, что к совершеннолетию дают твердый зарок: никогда так не буду. Осмотрительно избегают, бдительно отслеживают, если и нужда заставляет — командуют «стоп», тянут лямку…
— И становятся алкоголиками.
— С языка снял.
Он залпом допивает, идет мимо очереди к окошку, протягивает кружку: повторить. Очередь волнуется. Я топлю смех в оставшемся пиве. Бритая башка на тощей шее, — чисто «районный авторитет» (чего нет, того нет: мы — чужаки; я спонтанно предложил проставиться в увиденной из троллейбуса последней уличной разливухе. Перестройка завершилась; всё, до чего могли добраться, перестроили). В ходе дегустации он делается весел; и меня охватывает иллюзия хмеля: как будто мы действительно стали теми — кем хотели казаться.
Я прощаю всё. Кончай его, Сэмэн.
В аспирантуру не пошел. Нашествие толпы незнакомцев на мою квартиру — не беженцев, гастарбайтаров с Харьковщины — хипаны, но особые, украинские, — стало в этот раз тем камнем, склонившим весы — не камнем, попробуй разместить в одной комнате девять человек: свежим ветром, бури порывом, вздувшим обвислый парус. Повар у них заболел чуть не раком, надеюсь, что нет. Ушел в кювет. Я попробовал применить полученные в той ночлежке умения, мужиков варево удовлетворило. Стряпуха тощей не бывает. Но к окончанью филфака я уже обрел тот вес, что сейчас. Местные заработки бригаде не глянулись; отбыли на родину — и вместе с ними, прицепом, я. Едва успел вручить ключ от квартиры знакомым знакомых знакомых, чете с младенцем, — что жилью простаивать.
Год прошел, и два прошло, сколько-то прошло, я вернулся. Промышленным альпинистом не стал (мужики ремонтировали мосты), но нехитрые операции освоил. За отчетный период в бригаде произошли перемены, встретил я их равными (здесь называли их «политеховские», все закончили один тамошний институт. Такой постановки вопроса «шо там у хохлов» еще не было). По ходу из наиболее авторитетного вылупился свой «бригадир»; самый захудалый стал «менеджером» — для заработка удобнее. Видимо, мне это не понравилось. На зиму компания распадалась, отправлялись к бабам с подросшей детворой. Сколько можно по чужим хатам ошиваться — потянуло назад. Неприятно думать, что с той стороны, где я есть, к ним прилетает. А обратно? Скоро будет и здесь. Неприятно, что от них прилетало на Донецк.
Компьютер стоит; попробовал возобновить старые связи, редактура + переводы. Получалось не густо. Филология отступничества не прощает. Младенец возмужал, и чету я вышиб; сколько-то пытались сосуществовать: их это не устроило. Меня тоже. Наступил 2010 год, Москву заволокло дымом, а ко мне вселилась женщина с четырьмя детьми.
Это был последний поворот, крайняя точка скачкообразных метаний. Так я думал. Как будто сразу, одним моментом родить четырех: от 17 до 10 лет. Оказывается, можно махом наверстать всё упущенное. — Ошибся.
Вот вся моя жизнь.
. . .
— Что ты слушаешь? Пошлость…
— Кримсон — пошлость?
— Ту-ту-ду-дуууу… Соплежуй, еще, в пару, «Американ Прэйер» — Адажио Альбинони в двух четвертях.
— Что ты имеешь против «Американ Прэйер»?
— Таратайка, как у мажоров, — а слушать нечего, — он перебирал пластинки.
Музыкальный центр я купил на бабкины деньги после ее смерти. Проигрыватель + кассетник, + усилитель с колонками. Деньги кончились.
— Нету вкуса, так классику слушай.
— Я бы тебя послушал, — примирительно сказал я.