Он наконец выбрал, бережно вытряхнул, держа за края. Опустил иглу.
— Я видел такие пластинки, их десять выпустили. Этот — самый лучший. Откуда у тебя?
— У меня, ты думаешь, уже не может быть ничего по твоему вкусу.
Спиклед Рэд — черный — брякал на пианино, напевая, как будто разговаривая. Прямо здесь. Вот что значит качественная аппаратура.
— Всю жизнь так мечтал. У меня в параллельном классе был пацан, задрот такой. Учился в музыкалке. Я к нему приходил тыкать клавиши. Пока родители не выгнали, уже с его упражнений тошнило. Нас все боятся и ненавидят.
— Почему ты не занимаешься на гитаре? Сам говорил, шесть часов в день…
Он повернулся.
— Ты у меня видишь гитару?
— Я и говорю, почему…
— Ну и всё.
— Да не всё. Давай тебе куплю. У меня деньги есть.
— Квартиру ты мне тоже купишь?
— Живи здесь.
— Хорошо, только ты уйдешь. Мне с женщинами трахаться надо.
— Ну это да. Не подумал.
После бабкиной смерти я начал копить. Жадный был до денег.
Он расхаживал по комнате, как будто примеряясь: по чему ударить. Трезвый был. Может, с похмелья. Я тогда такой вещи не знал, хотя с девками с курса мы весело нажирались. Никто столько не пьет, как филологи. Даже три фри к выпуску ко мне потеплели, спрашивали, пойду ли я в аспирантуру. Я отвечал «не знаю».
— Чаю дай.
— С собой? Или здесь попьешь?
Он медленно на меня посмотрел.
— У меня никого нет, кроме тебя, на всем белом свете. Ты это знаешь?
— Предполагаю. — Я постарался удержать лицо, хотя опешил до полного изумления. Правда, хоть с квартиры беги.
— И никогда не было. Никто ни разу за меня не вписался.
— Ты манипулятор.
— Что-что?
— Знаешь, такая сказка. Лежит лиса на дороге. Мужик ехал, увидел. Ой бедная лисичка, давай я себе воротник сделаю. Лиса ему всю рыбу с воза повыкидывала.
Он вроде бы вздрогнул. Мне его не было жалко.
— В чем смысл жизни?
— В справедливости.
— Это как?
— Ну, вот, видишь, в которую сторону корабль клонится? Встать на ту сторону.
— Это тогда будет равновесие.
— Можно и так сказать.
— И где в этом смысл?
— Как объяснить, если не чувствуешь? Я так чувствую.
Он подумал, потом наклонил голову. Сел. Как будто чуть-чуть успокоился.
— Ты, знаешь что, работал? Вот и иди работай.
— А ты?
— Мне, слышь, с календарем очень повезло — у бродяг всегда, представьте, красное число. Дай бумагу и карандаш.
— Письмо писать будешь?
— Ага. Тебе. Ответ на то, которое ты мне не написал.
Через полчаса хлопнула дверь. Я встал от компьютера. Вышел в кухню — чаю заварить, бумажка валяется на столе, полюбопытствовал — может про космос чего. Нет, пусто. И с обратной стороны — пусто.
. . .
Высокая, в рваных колготках. Один раз ко мне приперлись, пьяные оба. И он ее у меня побрил налысо. Моей старой бритвой, лет пять лежала. Не припомню, чтобы она — Кира, вспомнил, — произвела хоть одно слово, хихикала невменяемо. Самое место ей было в дурдоме. Через несколько лет встретил одноклассника с бабой — цивильная, при косметике, стрижка форсовая, сразу не узнал. Город у нас маленький: все компании наперечет.
. . .
— Всегда на стороне проигравших?
— Да.
— Если проигравшие начнут выигрывать? Что тогда?
— Пока не выигрывают.
— И на сколько тебя так хватит?
— Если не бухать, то надолго. — Я был самоуверен.
. . .
— Ты в детстве не хотел иметь брата-близнеца?
— Как-то нет. Я бы его удавил. Или он меня. Мне и так…
. . .
ждло длофх ждл чжу у1142-2гув сжж…………...\\\\\\\\\
\
зуг 
— Людвиг Бетховен. Тысяча семьсот семидесятый — тысяча восемьсот двадцать семь. Соната номер 16. Опус 31. Эмиль Гилельс.
Он лежал поперек кровати, подушка в головах, ноги свешены. Я на стуле, возле проигрывателя, спина прямая, конферансье, причастный славе. По мне, Бетховен был длинноват. Я отвлекся. На левую руку его: он шевелил пальцами.
— Я думаю…
Он швырнул в меня подушкой, шлепнулась на пол. Пришлось конферансье наклониться. Спасибо, Гилельса не освистал. Обычная непринужденность в манерах; понятно, почему его все время бьют.
. . .
Пластинка еще шипела, он потянулся, как кот. Соскользнул, как кот, двинулся в кухню. Кот привыкает к квартире. Не к хозяину.