– Да, х-хорошо, хорошо, – отмахивается Боров, он достает пакет прямо из кармана.
– Не надо, – говорит он, когда я протягиваю розовые деньги, – он не п-полный, мы с Юлькой к-курнули из него пару раз. Спина вроде не т-так болит тогда и бок.
– А что бок? – равнодушно спрашиваю, не моргнув глазом прячу купюру вместе с пакетом в бумажник.
– Болит с-справа, – объясняет Боров, – слушай, а что, если п-п-печень отбили?
– Стас, ему к врачу надо, я же ему говорю.
Юля снова вскакивает, я бесстыдно пялюсь на глубокую складку между ног. Я считаю, что вполне могу смотреть, зачем она так одевалась? Юля подходит к Борову, трогательно берет его лицо в свои ладони и поворачивает в мою сторону.
– Смотри, какие у него глаза, – как-то с вызовом, словно предполагая, что я не стану обращать на глаза Борова никакого внимания, произносит она.
– И что у него с глазами?
– Они желтые, Стас! Что у него с глазами!? Ты что, ослеп?!
Я наклоняюсь ближе и заглядываю Борову в лицо. Он, стесняясь, косит куда-то вбок. Веки припухли, но все равно очень хорошо видно, что глаза у Борова желтые, как новорожденные цыплята.
Когда я был студентом, то переболел гепатитом в легкой форме. Меня лишь тошнило сперва, а потом я просто соблюдал диету, сушил на окне плоды шиповника, и старался ни при каких обстоятельствах не сгибаться пополам. Врач, женщина с волосами Wella, говорила, что такая поза помешает оттоку желчи. У меня в те дни были точно такие же глаза.
– Может, у тебя гепатит? – говорю я.
– А если у него лопнул желчный пузырь? – очень неверно истолковывает мою мысль Юля.
– Пройдет, – говорю я, – ничего у него не лопнуло. Отлежишься и пройдет. Как ты вообще себя чувствуешь?
– Как говно, – бормочет Боров. – Менты, с-суки.
Я снова думаю о том, почему они его отпустили. Наиболее вероятный вариант – что он теперь будет стучать. У него просто не было выбора, его бы действительно посадили лет на пять, а предварительно отбили ему не только печень, но и мозги.
– Больше пей чая, – говорю я. – Траву можно курить, но водку – не вздумай!
Мы молчим, наверное, с минуту. Сквозняк играет на полу огромными, похожими на пауков, комьями пыли. Юля снова грызет заусенец. На большом пальце широкое серебряное кольцо, неужели ей так удобно?
– У него желтые глаза, – с отчаянием повторяет Юля.
– Да, да, – говорю я, снова проваливаясь в какие-то галлюцинации наяву. – Я пойду, хорошо, кошки?
Я поднимаюсь и мягко жму Борову руку. У него длинные пальцы, но очень широкие и короткие ногти. Смесь аристократизма и бродяжничества.
– Я тебя не п-провожаю, извини, – бурчит он.
– Может, устроишься теперь куда-нибудь? – говорю я ему на прощание. – Ты же бросаешь банковать, а?
Он пожимает плечами. Я протискиваюсь в темную и душную прихожую, Юля следует за мной.
– Стас, – она шепчет, вплотную придвинувшись ко мне. Я гляжу на ее губы, всматриваюсь в ее, в общем-то, некрасивое лицо. – Стас, повлияй на него как-нибудь.
– Ты насчет работы? Пускай занимается сетевым маркетингом. – Я смеюсь над ней, но она не замечает этого.
– Стас, у него есть героин.
Повисает душная пауза. Я ковыряю пальцем отставшие у косяка обои.
– И что… – начинаю осторожно.
– Он нюхает его, – испуганно и еще тише шепчет она, – пока что нюхает.
Мы оба знаем, что это значит. Но я все же знаю немного больше.
– Он говорит, что белый лучше травы, – продолжает Юля. – Дольше прет и… и что мозги прочищает. Сейчас ты уйдешь, а он обнюхается. Он с самого утра хочет, говорит, что героин помогает от боли.
– Помогает, – говорю я, – смотря от какой боли.
Она зачем-то кладет мне руку на грудь. И неожиданно я вижу без прикрас всю эту тесную, душную, пыльную жизнь. И в центре грязной кутерьмы – наивный и больной Боров, которому очень дорога эта баба, с обгрызенными ногтями и некрасивым лицом. «Я напишу об этом рассказ, – вдруг решаю я, – напишу о том, как человек не может привыкнуть к грязи. К хорошему быстро привыкают, точно, а к плохому – никогда».
Ее рука все еще лежит у меня на груди. Сердце принимается колотиться быстро-быстро.
– Не нюхай с ним никогда, – я тоже перехожу на шепот, – если предложит, не надо. Боров вряд ли спрыгнет, а у тебя тем более не получится.
Она глядит на меня измучено и с обреченностью. На слишком выпуклом лбу, как масло, блестит свежий пот. Ей хочется плакать, и мне отчего-то тоже.
Что ж ты плачешь, лицо некрасивое…
Вкрадчивый голос декламирует это в моей голове.
Что ж ты плачешь, я солгал, мда…