Мы приносим все, нас – десять человек, просто идеальное число для такой игры. На кухне окна открыты настежь, но ветер чурается нашего общества. Беззвучные всполохи идущей мимо грозы только томят духотой, без дождя, вроде как порножурналы разжигают похоть, но не дают настоящего удовлетворения. Сегодня вечером, впрочем, никто и не собирается трахаться, мы будем играть в бандитов и честных жителей ночного города.
– Пусть Димедрол будет ведущим, – громко объявляет Кристина. Она – старшая.
– Димедрол классно ведет, честно, без п…, – соглашается Тома, та, которая младшая. Они здесь хозяйничают, это их кухня и электрочайник, так что пусть выбирают ведущего по своему вкусу. Мне, по большому счету, все равно, кто будет вести игру и до последнего хранить тайну перемигивающихся мафиози.
Мы садимся за стол. Сестры сидят по правую руку, слева оказывается Вадик.
– Это все ерунда, – успевает он сообщить мне еще в прихожей по поводу Руслана и его джипа. – Ты блеванул совсем немного, просто на пол, никаких ковриков в его тачке нет. Кстати, хочешь нюхнуть перед игрой?
Нас десять, и сегодня вечером мы пишем свой собственный «Декамерон».
Димедрол – старый байкер, умеющий классно делать ремонт в дорогих хатах. Вадик – нежный мошенник, щедро накуривающий всю компанию. Дуська – ди-джей одной из местных радиостанций, которая срать и ссать хотела на орфоэпические нормы и ударения, но все равно умудряется отлично вести так называемые звонилки или концерты по заявкам, ставя на место самых зарвавшихся и пьяных. У Татьяны Мамонтовой отлично идут дела в одной из фирм, скупающих наше зерно и перепродающих его всяким педерастам, хрен знает куда! За это я ее ненавижу, она высокомерна и умна, она старше меня лет на пятнадцать и любит расплачиваться тысячерублевыми купюрами. Я, между прочим, считаю себя патриотом и как-то нервно реагирую, когда продают Родину.
Об остальных можно не писать. Двуполая молодежь, которая жрет, трахается, молится и умирает перед телевизором. В детстве они любили книжки с картинками и подсматривать в туалетах. Я тоже любил эти дощатые кабины с дырочками от гвоздей. Царапая мальчишечий носик о грубое дерево, вонзаешь расширившийся от волнения зрачок в лохматое отверстие. И сквозь древесные заусенцы, прошлогоднюю паутину и мрак всматриваешься в белесый кусок то ли чьей-то жопы, то ли просто руки.
– Стоп машина! – Кристина неожиданно вскакивает с места и бросается к выключателю. – У меня есть другой свет.
Она включает огромный старый фотографический фонарь, который я вначале принял за мусорное ведро. Кухня становится красной, словно туз червей. Вообще-то каждая стена здесь выкрашена в свой цвет – нежно персиковый, голубой, а одна просто замазана штукатуркой. Мне жаль, что Кристина включила этот фонарь для печати фотографий, и я больше не различаю тонких оттенков.
– Все? – строго спрашивает Димедрол. Он тасует карты. Нас десять, и нам вполне по силам написать свой собственный «Декамерон». Даже тем, кто провел детство в деревянных сортирах, поддрачивая в духоте и стараясь не смотреть в вонючую яму, где суетливо шевелились личинки мух. У каждого есть в запасе хоть одна история о чем бы то ни было. Прошлого никогда не бывает мало.
Димедрол раздает по одной карте. Я немедленно всматриваюсь в масть – она красная, значит я честный житель, которому надо работать, платить налоги, бояться бандитов и, в конце концов, несправедливо сдохнуть от грубого насилия над интеллигентной плотью. Ночь – не мое время суток, ночью я должен спать, а мафиози, обладатели черной масти, будут мочить таких как я одного за одним. Таковы правила, и Димедрол будет следить за тем, чтобы все было честно. Без п…, как говорит младшая из сестер.
– Наступает ночь, – голосом учителя начальных классов объявляет Димедрол, – мирные жители уснули, а мафия проснулась, посмотрела и узнала друг друга.
Я послушно закрываю глаза. Наш город спит. Воздух проникает в легкие и медленно выходит наружу, разгоняя сизый слоистый дым сигарет. Мы, мирные жители, одиноки. Мы прячемся в маленьких ячейках и не подходим к телефону, когда он звонит после десяти вечера. Мы ненавидим телефоны – они делают нас слишком доступными, какими-то уязвимыми для всякой мерзости, что растворена в мире, словно дьявольский угарный газ. Мы не открываем глаза по ночам и не узнаем друг друга. Лишь после смерти на надгробии будет указано – мирный житель. Не мафия.
– Наступил день, и все проснулись, – произносит Димедрол.
Я открываю глаза и щурюсь на красный фонарь, словно действительно успел немного вздремнуть.