Два мальчика и четыре девочки – наверное, вместе им столько же лет, сколько мне одному – бросают мелки и рассматривают меня, бесцельно торчащего напротив. Что мне сказать им? Какой совет я могу им дать, отчего предостеречь в этой жизни? Наконец, мальчик лет пяти подходит ко мне и неожиданно протягивает мне фиолетовый мелок, точно приглашая порисовать здесь с ними что-нибудь, не похожее на их настоящую жизнь.
Я смотрю на его руку – тонкая кожа совсем сухая от крошащегося мела. Вокруг рта – какая-то мелкая розовая сыпь. Длинная царапина протянулась по щеке. Он смотрит на меня снизу вверх, задрав подбородок, немного выпятив нижнюю губу.
– А… – неуверенно говорит он. Сухие фиолетовые пальцы тянутся ко мне, в его волосах застрял хилый тополиный листок. Я протягиваю руку, чтобы убрать его, но не могу дотронуться до ребенка. Я замираю на пол пути к его голове, и во рту делается сухо и горячо.
– А… – повторяет мальчик странным, как у всех глухонемых голосом. Я медленно убираю руку. Наше поколение совершенно не умеет обращаться с детьми, вот что я подумал. Даже нужного слова для них никто из нас найти не сможет. Не знаем мы, какие слова нужные, а какие нет.
Я беру мелок из его тонких пальцев своей дрожащей рукой. И будто судорога охватывает мою ладонь. Я сжимаю пальцы, и мел безвозвратно рассыпается в фиолетовый прах.
– А?.. – мальчик вопрошающе смотрит на меня, волосы сбились ему на лоб, и подбородок задирается все выше. Мне нечего ему сказать, совсем нечего, даже если бы он мог меня услышать…
И тогда я медленно поворачиваю ладонь и сыплю пыль от раскрошенного мелка прямо ему в лицо. Он жмурится и закрывается ладошками. Я высыпаю все без остатка, и жестокая улыбка вдруг корежит мое лицо. Мальчик с тополиным листком в волосах обиженно трет запорошенные глаза, но мне кажется недостаточной эта обида. Я толкаю его растопыренной пятерней в слабую грудь. Он отступает назад, но теряет равновесие и падает на разрисованный асфальт.
Он начинает плакать, и остальные дети куксятся, с недоверием взглядывая на меня. Я смотрю на них с ненавистью, но даже ненависть не может заполнить эту странную пустоту где-то под сердцем. Я бросаюсь на их рисунки и словно безумец топчу их ногами, стирая сандалиями неуверенные линии детских фантазий.
И вот они уже плачут все шестеро – два мальчика и четыре девочки, поделившие мой возраст на всех. Я останавливаюсь и смотрю на их испуганные лица. Их плач заглушает металлическую песню спрятанных где-то в листве цикад. Их плач на секунду заглушает мои тревожные и тщетные мысли. Я чувствую, что мне чего-то не хватает в жизни, что я до сих пор чего-то не обрел, что нет у меня по-прежнему чего-то важного, без чего, наверное, другие и не мыслят свою жизнь.
«Извини», – пытаюсь я сказать упавшему мальчугану. Но потом решаю, что для глухого ребенка это не многое будет значить. Я протягиваю ему руку, желая помочь подняться, но он с воплем вырывается и отползает к выщербленному бордюру.
– Ну и черт с вами! – кричу я им. Что за урок мне был преподан? Что же со мной, в конце концов, не так? Мир погряз в грехах, а мы все время пытаемся выбрать меньшее из зол. Пытаемся сделать правильный выбор и отвечать за свои поступки. Это и означает быть взрослым человеком?
– Пока-пока! – я машу им рукой и, развернувшись, шагаю прочь. Мышцы лица совсем не подчиняются мне. Оно корчит какие-то гримасы, жалобные и отчаянные, мое лицо выдает меня с головой. Я крепко зажмуриваюсь на несколько секунд, чтобы совладать с чувствами, прийти в себя.
Когда я открываю глаза, вокруг меня в ярком солнечном свете пляшут красные и золотые пятна. Все вокруг – красное и золотое. Красное и золотое. Царствие Макдональдса на земле.
Глава 11
Мы идем по лесу – я, Вадик и Деня. Все те же лица, как видите. Лена вообще частенько говорила мне, что я общаюсь с одними и теми же людьми, да только это не совсем так. На деле я общаюсь очень со многими, в день случается встречать сразу дюжину незнакомцев и незнакомок. Но есть, чего уж тут, у каждого человека свой круг. Деня, впрочем, не совсем из моего круга. Но он и не случайный тут человек.
Мы идем по лесу, по лесопарку, по лесополосе. Справа – ранние огни большого города, слева – сырой и душный полумрак. Мы шагаем молча, я отчего-то потерял вкус к разговорам в последние дни. А если и начинаю говорить, то только с женщинами. Мужчины меня не интересуют, они меня просто не поймут, они почти все действительно гнусные существа. Я живу со стойким убеждением, что бабы, в сущности, человечнее обладателей венозной плоти между ног. Они чаще моются, одеваются с большим вкусом и медленнее стареют. Они реже впадают в разврат. Они лучше понимают, что такое жизнь, и они куда меньше боятся смерти.