Я ничего на это не напишу, что тут напишешь. Это же лучшая антинаркотическая пропаганда. Ведь все понимает человек, видите же? Я думаю, вдруг, зачем сюда пришел. Сижу тут глупый и нелепый с этими красивыми подонками. Наивными и беспощадными, думающими, что будут жить вечно, не желающими добра, не творящими зла.
И я вдруг понимаю, что самое страшное и обидное в нашем разводе – это то, что так, как в семнадцать-восемнадцать лет, уже не влюбишься никогда. Что человеческое время – это совсем не то, что отсчитывают на циферблатах часовые и минутные стрелки. И эта простая, в общем-то, мысль вдруг холодной молнией пронзает мой мозг. Все, что произойдет дальше, я уверен, случилось бы в любом случае. Но именно маленькое открытие, совершенное мной в этот момент, и позволило в итоге сделать страшный и неотвратимый выбор.
Глава 14
Когда я прихожу к театру, то узнаю, что моя жена теперь носит зеленые контактные линзы. Темно-зеленые, болотно-глубокие. Я знаю, ей всегда такие хотелось. Теперь у нее нет меня, и есть эти линзы. Значит, теперь мы можем жить порознь так, как нам нравится.
– Привет, – говорю я, глядя в чужие глаза на знакомом лице. Я, конечно, ничего ей не скажу про линзы. Может, она и надела их специально, чтобы немного уязвить меня и продемонстрировать независимость.
– Привет, – говорит Лена. Она подходит ко мне, но сохраняет дистанцию, невозможную для поцелуя.
Мне нужно просто отдать ей свидетельство, но мы почему-то идем к скамейке и вечнозеленым самшитовым кустам. Издали они выглядят очень симпатично, но вблизи видно, сколько городского хлама вроде окурков и пустых пластиковых бутылок увязло в их лоснящейся мелкой листве.
Когда мы усаживаемся, я без разговоров отдаю документы и покорно молчу, решив для себя, что на этот раз я буду просто отвечать на вопросы.
– Ну, как ты? – говорит она.
– Я устал, – отвечаю я честно, – давай помиримся, мне без тебя плохо.
– Тебе и должно быть плохо.
– Я знаю, но, может, я уже наказан?
Лена стреляет в меня своим новым взглядом. Она захлопывает сумочку и ставит ее рядом с собой. Пыль у наших ног слегка смочена водяными брызгами соседнего фонтана, бьющего в небо одинокой струей. В облаке водяной пыли плывут радужные волны. Дети в мокрых футболках играют в морского царя и русалочку.
– Это не наказание, – тихо и твердо говорит она.
– Ну, да, – соглашаюсь я. – Это ребефинг, индивидуальные курсы.
– Есть куда перерождаться?
– Есть, конечно.
Я спешу ей изложить свою теорию бытового катарсиса. Я немного кривляюсь и пытаюсь казаться грустным и забавным одновременно, пока это у меня получается.
– Нам нужно пожить отдельно, – говорю я, – многие пары так делают. Чтобы понять, что произошло, во всем разобраться и так далее. У нас был взрыв, а теперь мы точно контуженные, оглохли и ослепли. Так надо, чтобы слушать себя и видеть то, на что раньше не обращали внимания.
– А ты всерьез веришь, что всегда можно начать все заново?
– Не совсем. – Я снова думаю о любви в восемнадцать лет, думаю о том, что такого уже не будет никогда. И вообще в моей жизни уже многого не будет.
– Мы можем продолжить, а не начать, – говорю я.
– Тебе, может, и будет приятно продолжить. Но я знаю, как мы продолжим и что это будет за продолжение. Тебя все устраивало, меня нет. – Она пожимает плечами. Ее черные волосы блестят на солнце вороновым крылом.
– Мы выдержим паузу, – говорю я, – подождем, а потом я вернусь к тебе обновленным. Это все пойдет мне на пользу. Шоковая терапия и все такое…
– Я не хочу, чтобы ты ко мне возвращался. Мне кажется, что без тебя я обретаю цельность.
– Цельность?
– Я слишком многое связывала с тобой. Ты был эдаким общим знаменателем в моей жизни. Борясь с твоими пороками, я забываю о чувстве собственного достоинства.
– Значит, быть цельным – это думать о себе?
Она не отвечает. Она не хочет говорить мне это грубо, а нужных простых слов, не пускаясь в эвфемизмы, не может подобрать быстро. Это, если угодно, у нас семейное – у нас у обоих плохая память на простые слова.
– Моя жизнь – это не только ты, – наконец произносит Лена. – Ты же всегда давал мне понять, что твоя жизнь – это не только я.
Это правда, конечно. Я всегда отстаивал свой внутренний мир и защищал право на свободу чувств и их выражений. Моим аргументом обычно была способность к творчеству. Я говорил, что потеряю ее, если откажусь от своих тайн, как не сбудется вещий сон, если его рассказать.
– Моя жизнь – это мы, я привык представлять все происходящее как диалог между нами, да ведь оно так и было, – говорю я тихо, и Лена кривится, чувствуя фальшь в моем голосе. Она никогда не согласится с тем, что даже у близких людей должна быть своя тайная жизнь, как должен быть уединенный кабинет для работы.