Медленно, как луноход, мимо нас проплывает милицейский уазик с синей полосой. Димедрол смотрит на него, не обнаруживая никаких чувств. Я тоже стараюсь быть спокойным. У нас ничего с собой нет. Ни конопли, ни героина, ни даже баночного пива в машине, на полу, между сиденьями. Есть только девушка с глубокой глоткой.
– Мда, всякая зараза, – задумчиво повторяет Димедрол.
Закатав рукав на запястье, он неторопливо полирует габаритный фонарь своей «десятки». Машина у него в порядке, только очень много цацек, не предусмотренных заводом-изготовителем. Вроде голубой подсветки на омывателях лобового стекла. Мы приобретаем так много вещей, в общем-то, абсолютно нам не нужных. Пробовал ли кто-нибудь объяснить это Димедролу? Я прежде гордился отсутствием привязанности к вещам. А теперь вот думаю, что это не делает из меня лучшего человека, чем я есть.
– Даже в Москве трудно найти хорошую шлюху, – продолжает Димедрол зацепившую его мысль.
Я делаю вид, что мне это почти интересно. У меня из головы не идут большие глаза и еще больший рот. Интересно, встречу ли я ее еще когда-нибудь?
– Эти бабы ни хрена не проверяются, – говорит Димедрол. – Я их трахать боюсь. Только в рот дать, и все. В Москве хорошие шлюхи лишь по знакомству. Иначе очень дорого.
Я думаю о том, насколько изменилась бы моя жизнь, если бы я уехал в Москву. Начать заново, если уж не все, то хотя бы половую жизнь. Что держит теперь меня здесь, в городе на дне высохшего Сарматского моря? Я смог бы там стать своим. Ведь я всегда кичился отсутствием у себя акцента – любого мало-мальски ощутимого местного привкуса. А другим объяснял, что мой акцент – это акцент человека ниоткуда, человека, мысли которого не привязаны к какому-то определенному дому. Может быть, именно поэтому от меня ушла жена?
– Ты ей денег не давал, кстати? – вдруг спрашивает Димедрол.
– Не давал, – я пожимаю плечами, – я сказал, что ты заплатишь или он.
Мы молча смотрим в черное заднее стекло, лучистые блики фар катятся по его поверхности.
– Девяносто процентов черноты, – говорит Димедрол, – ничего не видно, даже днем.
– Удобно, – соглашаюсь я. А ведь когда-то все машины были прозрачными, никакой черноты, ноль процентов.
– Слушай, – лукаво приближает ко мне круглое лицо Димедрол, – а поехали сейчас на объездную. Там, говорят, вот так вот бабка по обочине ходит. Семьдесят лет. Минет делает лучше всех в городе, заглатывает вместе с яйцами, как последний раз в жизни.
– Да ну?
– Точно, я тебе говорю. Она под крышей какой-то. У нее сын, вроде, в райотделе работает, и менты ее не трогают. Она чокнутая. Старая нимфоманка.
Я удивляюсь, но верю, всякое ведь бывает. Может, и правда ходит по объездной дороге старая женщина, научившаяся хорошо делать минет. Может, в юности она носила длинные полупрозрачные платья, показывала мужчинам свои трусики и ходила босиком. А потом свихнулась от того, что тело ее вдруг предало, высохло и стало тесным. Я тоже обнаруживаю признаки хода времени на своем лице, я еще не могу сказать, что именно изменилось, но что-то теперь не так, и это меня огорчает.
Задняя дверца открывается, и появляется Червь. Я сторонюсь, словно он чумной или прокаженный. Я представляю, как она трудилась над его промежностью, пахнущей кислой мочой. Как берегла от зубов лоснящуюся латексом головку. Я брезгливый человек, я говорил вам? Мужчины мне всегда отчего-то кажутся грязнее женщин. У меня избирательная брезгливость, гендерная, как сейчас говорят.
– Быстро кончил, – озабоченно говорит Червь. Я удивляюсь, как он запросто делится такими подробностями. Возможно, он ни в грош не ставит свое тело. – Под белым, бывает, час не можешь кончить, а тут что-то раз-раз и все.
– А ты бы попросил ее помедленнее, – шутит Димедрол. Он наклоняется и лезет в машину. Дверцу закрывает мягко, с сочным щелчком. Я давно заметил, что автомобилистам никогда не угодишь, закрывая двери. Хлопнешь сильно – они возмутятся, что ты гробишь их автомобиль, хлопнешь слегка – будут требовать, чтобы ты закрыл поплотнее. Говорил ли кто-нибудь Димедролу, что вся эта возня с личным транспортом отвлекает человека от мыслей о себе? А ведь иногда нужно заняться собой, никто этого за нас не сделает.
С Червем мне говорить неохота. Мне вообще не нравится говорить с большинством людей, но молчать почему-то считается чем-то неудобным, вроде долгого и пристального взгляда глаза в глаза.
– За такие бабки большего и не получишь, – сокрушается Червь, – хочешь, чтобы нормально отсосала, нужно заказывать бабу, а это – дешевка.
Я все-таки думаю, что она старалась. Нормально старалась, не больше, чем я на работе, но и не меньше. Моя жена не любила оральный секс, а я никогда не настаивал, может, поэтому я и не знаток? Я пытаюсь вообразить член у себя во рту. Вот я беру его губами, вожу языком по головке. Воображение не идет дальше порнографических штампов, так что, думаю, я бы сделал минет еще хуже, чем эта волоокая проститутка.