– Сейчас лето, а мне бы хотелось, чтобы сейчас был май, – говорит Кристина, чувствуя жар, исходящий от наших тел, – чтобы был май и много меднодуховой музыки в городском парке.
– Там сейчас нет такой музыки, – отвечаю я, – там все больше поют караоке.
Мы молчим некоторое время, слушая Rolling Stones и думая каждый о своем. Я вспоминаю давнишние гуляния в парке, полупустые кафе, дурашливый звонкий смех в темноте и девушек, приседающих и писающих тут же у парковых дорожек ядовитыми кошачьими струями.
Песня заканчивается, и мы останавливаемся. Я не выпускаю ее спины из своих рук, и она еще жарче обнимает меня за шею. Кристина тянет меня к кровати у стены, я опрокидываюсь навзничь, и она опускается сверху. Я целую ее в губы, кажется, впервые за все время нашего знакомства.
Руки и ноги Крис покрыты тонкими золотистыми волосками. Когда-то я выдумал себе идею «естественных, природных женщин» и долго носился с ней, оберегая право на существование волосатых ног и промежностей, пахнущих свежим потом подмышек.
– Ты такая… настоящая, – говорю я тихо. Кристина целует меня в ответ, не понимая, что я хочу сказать.
– Ты такой нежный, – говорит она, – почему ты такой нежный?
Я не отвечаю Крис, я снимаю с нее короткую майку и шорты, она замирает под моими прикосновениями, едва прикрывая глаза. Меня захлестывает волна уже позабытого наслаждения. Я не могу сдерживаться, сильно целуя ее пахнущую грибами выпуклость через белые трусы.
Крис ворошит мои волосы и помогает мне раздеться. Я гляжу на нее и дважды моргаю, точно фотографирую ее тело. И в моих глазах, как на светочувствительном слое фотопленки, навсегда останутся черные и белые зерна, складывающиеся в картину однажды бывшего дня.
Но тут что-то происходит. Я даже не знаю, что. Она кладет горячую ладонь на мой член, но он будто спит и не хочет просыпаться. Я целую ее соленую грудь, ласково глажу осенние волосы, но это совсем не помогает.
Но Крис еще ничего не понимает и не чувствует. Она упорствует, снова сжимает мой мягкий член, целует меня в живот, прижимается узкими бедрами к моим чреслам. Желание секса совсем исчезает.
Я приподнимаюсь на локтях, глядя на чужую женщину с красными волосами. Но взгляд скользит по линиям ее тела куда-то мимо, в сторону окна и желтой линялой занавески. Я думаю совсем о другом, даже не пытаясь сосредоточиться на безжизненном комке между ног.
Вместо этого я вспоминаю, что видел точно такие же занавески в музее блох в институте исследования чумы. И в этом музее среди заспиртованных экземпляров были и живые блохи на живых животных. Хомячки и крысы были заперты в глухих стеклянных посудинах или узких стальных клетках. Заперты вместе с блохами. Насекомые ползали по стенкам, мелькали в болезненно редкой шерсти, и в маленьких глазах грызунов застыли тоска и ужас.
Наконец Кристина замирает. Ее пальцы лежат на моей груди, словно снег на листве, готовые соскользнуть, лишь только я пошевелюсь.
Я смотрю на нее, как на возможность, которой не дано было осуществиться. Я не чувствую ни разочарования, ни стыда. Я вообще ничего не чувствую.
– Я бы хотел быть с тобой нежным, – говорю я, – но у меня не получается почему-то.
Крис смотрит в потолок. Одна нога согнута в колене, другая белеет на пыльном покрывале, как одинокая белая дорога. Я пытаюсь положить руку на ее холмик внизу, но она резко сводит бедра и отталкивает меня.
Мы садимся по разные стороны кровати спиной друг к другу.
– Не расстраивайся, – говорит она. – Тебе, наверное, сейчас не до этого.
Кристина надевает майку, я торопливо натягиваю штаны. Мне хочется в туалет, я чувствую, что мой мочевой пузырь переполнен после выпитого пива.
Я поднимаюсь и иду в полутемный коридор, шарю по стене, включаю свет и, встав над унитазом, долго не могу начать мочиться, несмотря на сильное желание.
– Знаешь, ты права, – говорю я ей, когда мы встречаемся на кухне. Крис уже совсем оделась, лишь на лице еще не исчез румянец. – Юность уже ушла, и нет времени для новых людей.
Наверное, мне нужно попрощаться как-то иначе, но я не нахожу таких слов. Вместо этого я чувствую себя героем анекдота, который с искренней иронией мог бы рассказать еще несколько лет назад. Но рано или поздно жизнь загоняет тебя в ловушку, загоняет беззлобно, но беспощадно. Раз и навсегда.
– Сапфир я оставляю себе, – говорит Кристина, – мне он нравится. Ты не против?
– Не против, – говорю я.