Из туалета доносится приглушенный звук рвоты – словно кошка поймала птицу. Вот и у этих ничего не получается пока. Но есть же успешная молодежь – рано нарождающийся средний класс, прямо с семнадцати лет?
Боров возвращается бледный, но какой-то взбодрившийся. Он уже не хочет лежать, а пытается сесть, поджав под себя худые ноги. В ванной шумит вода, Юля моет руки.
– Она тоже заболела? – снова спрашиваю я, – какой у тебя гепатит, ты ее трахаешь?
Боров смотрит мне прямо в глаза и улыбается. Но на самом деле ему страшно, мне бы было страшно, а чем я отличаюсь от остальных?
– У м-меня дерьмо абсолютно б-белое, – вдруг заявляет Боров, – к-как глина. Эта херня уже д-два дня. А моча наоборот, т-темная, я уж думаю не с-с к-кровью ли?
– Это из-за желчи, – успокаиваю я его. Боров медленно, как во сне, вытирает тыльной стороной ладони покрывшийся легкой испариной лоб.
– Нужно лежать, – говорю я, – Боткин так лечил своих больных, он просто заставлял их все время лежать.
Боров укладывается набок, Юля пытается укрыть его, но он сучит ногами, задирая плед.
– Жарко, – говорит он, забываясь своим теплым как молоко сном. Юля садится рядом, целомудренно укладывая складки юбки между коленями. С золотистыми волосками мне ее ноги нравятся больше. Я пытаюсь рассмотреть, есть ли желтизна в ее глазах.
– Если двигаться героином при активной форме гепатита, то можно сдохнуть, – вдруг говорю я ей.
– Он немного, – она засовывает руки между колен еще глубже, – он в основном нюхает, так, как все.
Я киваю на открытую балконную дверь и смотрю вопросительно и нежно, чтобы Юля послушалась и пошла. Она понимает мой намек и выходит, а я за ней.
Внизу шелестит пыльная листва, ветер делает свой первый вдох, как новорожденный. Я тоже глубоко вдыхаю горячий воздух, который, наверное, добрался до нас из самой Африки. Мы с Юлей переглядываемся, как обмениваются взглядами восемнадцатилетние, гуляющие по летним улицам, спешащие по своим. Всегда обмениваются, но иногда – встречаясь глазами, а иногда – нет.
– Ему нужно в больницу, – говорю я, оглядываясь на дверь в комнату, – гепатит не лечат героином. Ты уверена, что не заразилась?
Вместо ответа Юля вдруг пытается меня поцеловать, но я отшатываюсь, наверное, даже слишком резко, чем следовало бы. Она тут же обижается, ее женское эго царапнул мой страх.
– Больная или нет думаешь, да?
– Да, – говорю, наверное, так я и думаю. А что мне еще остается думать?
– У нас с ним сейчас почти ничего нет, – говорит она, глядя вниз. Там растут абрикосы, еще не выносившие свои плоды нежного цвета.
– Почти ничего такого, – снова повторяет она, чтобы я наверняка понял. – Я каждый день проверяю глаза, они нормальные.
Я вспоминаю про дерьмо Борова, белое, как глина. Публично признаться, что у тебя нет секса – это подвиг своего рода. Я благодарен Юле за такой маленький опыт. Бедная она, бедная. И на этот раз у меня нет никаких сексуальных фантазий на ее счет.
– Как ты думаешь, ты бы стала интереснее, если бы изменила ему со мной? Прямо сейчас? – говорю я, легко касаясь ее загорелой по локоть руки.
– Интереснее?
– Ну, да. Как женщина.
Юля задумывается, по-прежнему глядя вниз, на зреющие под солнцем абрикосы. Она думает о себе как о женщине, и чем больше думает, тем сильнее в ней жалость к самой себе.
Большая черная птица, наверное, грач, опускается вниз, широко раскинув крылья, словно готовясь обнять всю землю. Я бы мог убить их всех в этой вонючей и душной квартире, подарив досрочный покой и возможность начать все с начала. В следующий раз. В другой жизни, не похожей на эту.
– Юль, – слабым голосом зовет Боров за нашими спинами. Юля тут же оборачивается и бросается к нему. Должно быть, она – просто его жена милосердия.
Я медлю несколько секунд и пока не иду следом. Я провожаю взглядом провода, равномерно бегущие от столба к столбу, и вспоминаю, какое сильное впечатление почему-то производило на меня зрелище линий электропередачи, исчезающих в степи где-то за горизонтом. Словно кто-то расставил по этим просторам много маленьких эйфелевых башен. Я смотрел тогда на эти бесконечные провода, повисшие между землей и небом, и чувствовал себя таким одиноким.
И таким счастливым.
Когда я наконец возвращаюсь, Юля и Боров сидят рядом на диване, прижавшись друг к другу, как птички на холодном ветру. Стала бы она ему интереснее, изменив со мной или с кем-то еще? Интереснее как женщина…
– Антош, можно я возьму немного у тебя, а? – ласково спрашивает она, лаская высохшую желтую руку.