– У меня же м-мало, – Боров отодвигается от нее, но она не отпускает его, – на пару дней всего, а п-потом опять н-нужно будет мутить.
– Ну, пожалуйста, – просит она, – только одну дорожку, можно?
– А-а, – машет рукой Боров, окончательно освобождаясь.
Юля на цыпочках подходит к шифоньеру и достает небольшой квадратик фольги. Она сыплет на телефонную карточку сначала немного серого порошка, потом добавляет еще, оглядываясь на Борова. Но он не смотрит на нее, завалившись на бок, медленно трет виски и переносицу. Глаза закрыты, ввалившиеся глазницы как страшное двоеточие на желтом изможденном лице.
Юля быстро делает дорожку длиной в три четверти спички, руки у нее чуть дрожат, она садится на краешек стула, выпрямив напряженную спину.
– Ты точно не хочешь? – спрашивает она, опуская ресницы на белую дорожку.
– Меня от него тошнит, – говорю я.
– Значит, не любит тебя героин. Повезло тебе, – она наклоняется и делает вдох.
И белое сияние, яркий полдень, забирает ее с собой.
Я, скрестив на груди руки, возвышаюсь посреди комнаты. Похоже, не складывается у них жизнь, не будет теперь ни Петербурга, ни даже скромного счастья дочери пожарного и учительницы.
Смог бы я их спасти, их и подобных им? Раскинув руки на краю обрыва, подставив лицо солнцу и ветру? Я чувствую в себе иногда такое желание – помочь молодым и красивым, удержать их, подобно герою Сэлинджера, над пропастью во ржи. И в последние дни это желание все сильнее, а мое бессилие все выше, как темный еловый лес на холме.
Я начинаю собираться, оставляя этих двоих наедине с болезнью. Пусть пребывают в своем уютном оцепенении, пока не пришло их время. А я пойду прочь и смешаюсь на улице с восемнадцатилетними, еще не чующими опасности, еще спокойно играющими в ржаных колосьях.
В коридоре я смотрю на свое отражение в зеркале. Мне не очень-то нравится это зрелище, темная щетина снова растет на шее и остром, таком не аристократичном подбородке. И еще я заметил, что с возрастом начал бриться чаще, несмотря на кровоточащий подбородок и щеки. Не то чтобы волосы на лице стали расти сильнее, просто с годами мое лицо, заштрихованное щетиной, кажется мне все более старым.
Хозяйка квартиры выходит из кухни и следит, как я обуваюсь, скрючившись в тесной прихожей. Я упираюсь в нее взглядом. Она нервно убирает руки в карманы халата, в которых женщины обычно носят мелкий домашний мусор.
– До свидания, – говорю я ей.
Она хрипло кашляет и не отвечает мне. Узнала ли она меня?
Я закрываю дверь и спускаюсь по лестнице пешком. Мне кажется, что я больше никогда не увижу Борова. И, может, это к лучшему.
Глава 22
К ночи в городе просыпается ветер. Вечернее небо мутится на закате, и всходят не все звезды, а только самые яркие. Я лежу в темноте, слушая, как шумит сухая июльская листва. У темноты есть одно необыкновенное качество. Какая-то волшебная сила. Она может растворить в тебе все принципы. Сделать так, что они теряют в твоих глазах значение. Ну, например, может приучить человека не стыдиться своего тела. И, наоборот, стыдиться условностей.
Я очень стеснительный человек. Порой я думаю о том, сколько возможностей я упустил уже в своей жизни, не вовремя смущаясь и осторожничая. Возможно, я уже не научусь жить как-то по-другому, но мне нисколько не легче от такой определенности.
Ветер бьется в стеклопакеты в окнах. Они гудят, как натянутая кожа на барабане. У меня мелькает мысль, что стекла могут запросто лопнуть. Выгнуться, мгновенно пойти трещинами, как лоб старика, и вылететь прочь. Правда, у меня дорогие, а значит, прочные стеклопакеты. Я ненавижу тех, кто рос в нищете. Деньги значат для этих людей так много, что им просто нельзя доверять. Я не могу любить тех, кому я не верю, – бедных, униженных и оскорбленных, мечтающих о богатстве и настоящей свободе.
На всякий случай я подхожу к окну и прижимаюсь лбом к вибрирующему стеклу. Лучистые огни случайных окон придвигаются ближе. За ними – такая знакомая и одинаковая жизнь. Вот женщина раздевается у открытого шкафа. Вот мужчина, голый по пояс, рассеянно что-то пьет за кухонным столом. Скоро, скоро все уснут, за исключением нескольких неугомонных, вроде меня.
Внизу подо мной – светофоры, бессмысленно мерцающие на пустых улицах. Откуда им знать, одиноки они или нет. Вверху – ветер и темнота. Там тоже – ни свидетелей, ни очевидцев.
Я открываю окно, и изголодавшийся ветер врывается в комнаты. Прохлада касается моих босых ног, словно я вошел в ручей после долгой дороги.
Я отступаю в глубину и пячусь до тех пор, пока не упираюсь в кресло. Я медленно сажусь, и ручка пистолета упирается мне в правое подреберье. Будто сомнамбула, я вынимаю его и крепко сжимаю в руке.