Сейчас, сейчас, сейчас…
Кошка, будто почуяв неладное, мяукает гортанно и громко, не пытаясь подражать интонациям человеческой речи. В минуты опасности все ведут себя очень естественно и мяукают так, как им велел бог.
– Паффф! – говорю я охрипшим голосом, чувствуя, как шевелится мой кадык рядом с тупым и круглым металлом. Палец скользит на курке, и мышцы неудержимо слабеют, будто из них ушла вся кровь.
Сейчас, сейчас, сейчас…
– Паффф! – кричу я, – паффф, паффф, паффф!!!
Рыдания сжимают мне горло. В отвратительном бессилии я швыряю пистолет прочь, прямо в пустой и черный телеэкран перед собой. Он разбивается с громким хлопком. Острый осколок падает рядом. Я с опозданием прячу лицо в ладонях, размазывая горячие слезы и сопли.
Господи, спаси меня и помилуй.
Я плачу уже в голос, захлебываясь и кашляя, но не испытывая при этом ни успокоенности, ни облегчения.
– Паффф!!! – кричу я на кошку, переставшую после хлопка на время играть с растерзанной традесканцией. Она убегает, а я, встав с кресла, иду к окну, чтобы запереть его и не слушать, как беснуется непогода.
Я смотрю на часы – время идет к полуночи. В комнате пахнет Африкой, или Средиземноморьем, или откуда еще прилетел к нам этот ветер. Я снимаю мокрую от пота рубашку и бросаю ее на пол, прямо на осколки телеэкрана, когда-то стоившего мне почти тысячу долларов.
Я иду к дивану и ложусь на спину, скрестив на груди руки. Я крепко зажмуриваю глаза, словно пытаясь удержать все слезы внутри, и это почти получается. Постепенно я начинаю дышать спокойно и глубоко.
Но ветер продолжает гудеть и ломиться в стекла. Должно быть, из-за этого шума мне начинает сниться страшный сон. Будто я, вымыв голову, включаю фен, и вместо теплого воздуха оттуда вырывается струя блевотины.
Я с ужасом выдергиваю шнур из сети, но блевотина не прекращает фонтанировать, постепенно заполняя ванну.
И я тону в ней.
И некому меня спасти.
Глава 23
Рано утром я решаюсь навестить родителей. Я приезжаю к ним на окраину, где они пару лет назад построили дом с видом на сухую степь. Огорченное, но не осуждающее лицо отца действует мне на нервы, я чувствую себя виноватым. Меня умиляет и огорчает та радость, с какой родители встречают меня, когда я захожу к ним. Они стареют, а я, наверное, – это все, что у них есть.
Впрочем, я очень благодарен им, что они, в отличие от многих стариков, никогда не жалуются на здоровье. А ведь когда люди начинают говорить о своих желудочно-кишечных заворотах и спазмах, они делаются столь же маловосприимчивы и неумолимы, как и те процессы, которые они описывают.
Они все знают о нашем разводе и, наверное, догадываются о том, что творится со мной в эти дни. Но они все равно не знают всей правды, и оттого, что я их немного обманываю, они кажутся мне детьми. И потому вызывают жалость.
Первой меня встречает мама. Она всегда делает это одинаково, молча обнимает и гладит по спине, как будто я вечером отправляюсь на далекую войну и уже, наверное, не вернусь назад. Потом настает очередь отца. Он пожимает мне руку, чуть отставив в сторону мизинец. После того, как он несколько лет назад упал с лестницы, чуть не свернув шею и не сломав позвоночник, его правая кисть перестала сгибаться до конца. И я понимаю, что она уже не сожмется до самой смерти.
– Привет, сынок, – говорит он, и на его лице появляется то самое огорчение, которое пробуждает во мне иррациональное чувство вины.
– Нормально, па, – говорю я, – да все нормально, не беспокойтесь обо мне, еще, может, все наладится.
– Голодный? – спрашивает отец, – ты завтракал? У меня мясо замариновано, может, шашлыков?
– Я не хочу есть, – я мнусь на пороге, – мне как-то не очень хорошо. Я просто хочу посидеть с вами.
Мама смотрит на меня с тревогой. Я знаю, она хочет увлечь меня в ванную и вымыть мне руки, и высушить их своими волосами, или что-то вроде того, но простое счастье детских лет безвозвратно обесценено годами ядовитой самоиронии.
Я улыбаюсь им, чтобы они не думали о плохом. Хватит и того, что я беспрестанно думаю об этом. С другой стороны, может, и здорово было бы поесть чего-нибудь домашнего, мне уже осточертело питаться мясными и соевыми полуфабрикатами и порошковым пюре.
– Не сутулься, – говорит мне отец вслед, провожая меня на кухню, – выпрями спину, сынок.
Мы садимся за большим столом с чистой скатертью. На голубом блюде лежит несколько яблок, которые я никогда не ем. Отец берет со стола газету и, вытянув руки, издалека изучает заголовки. Я наблюдаю за его дальнозоркостью, и чувство вины возвращается ко мне снова.