– У тебя такие круги под глазами, – осторожно говорит мама.
– Я не высыпаюсь в последнее время, – я прислушиваюсь к ветру, гудящему в оконных рамах. Здесь, у самой степи, ничто не мешает его полету.
– Тебе в отпуск надо, пока лето, – говорит отец, – у тебя черт знает что, а не жизнь сейчас.
Он пытается сдержать свое раздражение, они тревожатся обо мне, а я ничем не могу облегчить их участь.
Отпуск, отпуск. Мне вспоминается моя прежняя работа. Когда кто-нибудь приходит из отпуска, все окружают его, заглядывая в глаза и пытаясь отыскать там счастье. Ну, как ты? Тебе хорошо? Отдыхаешь? И он говорит им, что да, хорошо, и отдыхаю, и вообще встаю поздно. Офисные страдальцы облегченно вздыхают, услышав привычные слова.
А я смотрю на них и думаю, что в жизни их пустота, но они винят в этом работу. В том, что не живут так, как хотят, в том, что у них нет денег и нет счастья, в том, что вечернее время предсказуемо и нагоняет телевизионную тоску. Они выходят в отпуск, но так и не уходят далеко от дома, как кошка не пускается в дальние странствия от знакомого подвала. Их быстро догоняет скука, но, чтобы не сойти с ума, они твердят себе, что отдыхают, что в отпуске жизнь течет не к смерти, а в какую-то другую сторону.
– У меня сейчас новая работа, – говорю я, чтобы перевести разговор на иную тему. – Новая… интересная работа, правда. На нее надо много времени. Пока я пишу, я не думаю про Лену и про все это.
– Только надо так, Стас, – говорит отец, опуская газету, – если расходитесь, то расходитесь. И все. Вся эта беготня друг к другу… Я этого не понимаю.
– Вы же никогда не расходились, па, – бормочу я, – вот ты и не понимаешь.
– Если вы даже помиритесь на время, все равно это ничем не кончится хорошим.
Я пожимаю плечами и прячу глаза.
– Ты еще молодой, – говорит мне мама. Она подходит сзади и гладит мои волосы и плечи. – Тебе нужна девочка, которая в десятом классе учится. Мне всегда нравились мужчины старше.
– По-всякому бывает, ма, – отвечаю я, но что-то мне подсказывает, что она отчасти права. Может, мне правда нужно найти какую-нибудь пигалицу и объяснить ей все, что знаю сам? И про то, что времени остается все меньше и меньше, и про то, что когда кому-нибудь врешь, и он тебе верит, создается впечатление, что ты неуловим, и про то, что нет никакой судьбы или призвания, а есть лишь наши тела, одинокие и горячие.
Я снова смотрю, как далеко отец держит газету, как он щурится, как изменилось и постарело его лицо. Мама обнимает меня за плечи.
– Тебе же нельзя жить одному, – говорит она, – тебя же заносит сразу.
Да, да… Я внутренне поддакиваю их осторожным словам. Я ведь тоже хотел, чтобы у меня была семья и красивые умные дети, чтобы сгинуло наваждение всей этой нелепой и чадящей жизни.
– Я работаю на выборах, – говорю я родителям, отвлекая их от тревожных мыслей. – Вы знаете нашего кандидата? С чего начинается Родина? Настоящий мужик, не трепло…
Отец хмурится, а потом расплывается в улыбке.
– Я не знаю, конечно, – говорит он, – но вроде бы правда нормальный мужик. Хорошее впечатление производит. Работает… И про землю он хорошо говорит, про природные ископаемые.
Мне хочется объяснить, что все это ложь, что нет никакой социальной справедливости и заботы о ближнем, а есть лишь фантазии нескольких креативных подонков вроде меня. Хотя, как знать, если бы мне кто-нибудь чаще говорил, что я хороший, все могло бы быть по-другому.
– Он никакой не патриот, па, – говорю я, – это все мы придумали для него. Все, что он говорит, и все, что о нем пишут. Но это даже не важно. Другие не лучше. Голосуй за него, если тебе нравится.
Я решаю, что отцу поздно что-то объяснять, да и не нужно. Я лучше их пожалею, как детей, не знающих всей правды.
Ветер надувает льняные занавески, и отец идет закрыть форточку. Он берется за раму, и его правая рука не сжимается до конца. Это бессилие близкой старости так явно показывает себя, что мне делается грустно.
Мама ставит передо мной белое блюдо с тремя сосисками. Ошпаренные кипятком, они вспучились и напоминают толстые бедра. Я втыкаю в них вилку, и белесый горячий сок пузырится в отверстиях.
– Я не хочу есть, ма, – говорю я, – я немного, сколько смогу, ладно?
– Господи, конечно, сколько сможешь. – Она кладет рядом со мной сложенную вчетверо красную салфетку. Я машинально вытираю о нее совершенно чистые пальцы.
– Надо же, как погода испортилась, – восклицает отец, глядя на низкие облака, стремительно движущиеся по утреннему небу. Похоже, будто весь мир стоит на месте, а дом плывет, словно корабль.
– Но я лучше себя чувствую, когда жара спадает, – добавляет мой старик.