– Я тоже, па, – говорю я, – я тоже…
Пару минут мы молчим, я жую сосиски, а родители наблюдают за мной. Деликатно, так, чтобы я не заметил, но я все равно все замечаю. Я вытираю губы красным и долго мну в руках нежную бумагу, сделанную из отходов. Похож ли я на них? Кого они видят во мне, когда смотрят вот такими полными любви и сострадания глазами?
Я отодвигаю от себя тарелку.
– Пап, мам, – говорю я вдруг дрожащим голосом, – а что бы вы делали, если бы я… умер?
Секундная пауза повисает в воздухе, как ранняя паутина в лесу. Мама берет одно яблоко с блюда и чистит его ножом. Кожура ниспадает ровной спиралью, у меня никогда так не получалось.
– Если бы я умер? – тихо повторяю я, смущаясь и чувствуя, что лучше бы я выругался при них матом.
– Не знаю, – говорит отец. Он думает некоторое время, но не находит лучшего ответа.
– Ты такой красивый, Стасик, – искренне говорит мне мама, – у тебя все есть, женщина сама появится. Твои невесты еще, должно быть, учатся в школе, потерпи немного.
– Я могу терпеть и много, – говорю я абсолютно серьезно, – я недавно научился.
Я встаю из-за стола, у меня почему-то дрожат ноги. Молча ухожу в ванную, открываю воду и долго смотрю на себя в зеркало. На самом деле, мне совсем не восемнадцать… И даже не девятнадцать. Мне уже хрен знает сколько лет, а я все никак не могу распрощаться со своей юностью, все сомневаюсь, стоит ли, нужно ли?
– Ты такой красивый, Стасик, – звучат у меня голове мамины слова.
– Неправда, – бормочу я так тихо, что никто не слышит моих странных слов, – неправда, я больной психопат.
Я закрываю воду и машинально вытираю о желто-голубое полотенце совсем сухие руки. Ноги у меня по-прежнему дрожат, словно я очень испугался чего-то и никак не могу прийти в себя. Здесь, в этом доме, я по идее должен бы чувствовать себя ребенком. Но меня лишь мучает чувство вины перед моими несчастными родителями, и не более того. Я не стал для них никем – ни оправданной надеждой, ни осуществившейся возможностью, ни обетованным счастьем.
А теперь еще и не могу им сказать всей правды и, по большому счету, вообще не могу им сказать ничего стоящего, ничего настоящего.
– Алло, девушка? – говорю я в горячий, насытившийся моим теплом телефон, – мне нужно такси на улицу Роз. Дом 29. Мой номер 8-918-879-98-32.
Я выхожу на кухню и останавливаюсь в дверном проеме. Родные лица обращены ко мне справа и слева. Как же я стал таким, как я стал?
– Я поеду, – говорю я, – я просто на минуту зашел, я даже есть не хотел.
– Жаль, – говорит отец, – у меня мясо замариновано, сейчас бы сделали шашлыки во дворе. Это недолго.
– Там ветер, па.
Они суетятся вокруг меня, пока я обуваюсь в тесной прихожей, пахнущей обувным кремом и лаком оконных рам. Мы все немного растеряны, наверное, от того, что я так ничего и не сказал. Милые мои, хорошие. Для того чтобы стать человеком, нужно обязательно что-то преодолеть, а я, пожалуй, пока не могу. И даже эту неожиданную боль от короткой встречи не могу преодолеть. Я не добрый, просто слабый я.
– Не надо меня провожать, – говорю я, – там такси должно подъехать.
Мама обнимает меня мягкими руками, а я остаюсь деревянным и недвижимым. Я только глажу ее по спине и стараюсь дышать спокойно и тихо.
– Все у тебя будет хорошо, маленький наш, – ласково бормочет мама. – Мы тебя всегда поймем, чтобы ты там себе ни думал.
– Давай, Стас, – утешительно говорит отец, подавая мне руку.
И она не сжимается до конца.
У меня дрожат губы. Я киваю родителям и быстро ухожу прочь с чувством, что попрощался с ними навсегда и теперь оставляю их сиротами в этом мире.
Машина ждет меня, большая, белая, ветер срывается с ее покатых поверхностей и падает в дорожную пыль.
Я быстро открываю дверцу и сажусь на заднее сиденье, прямо за водителем, чтобы ему не очень было видно в зеркало мое лицо. Играет радио, там передают, что ветер в ближайшие дни будет усиливаться и может достигнуть скорости урагана в нескольких районах.
– В центр, – говорю я в седой затылок таксиста.
И вдруг рыдания взрываются во мне, как будто меня рвет от героина или еще от какой-нибудь дряни. Я открываю окно, чтобы упругий поток воздуха заткнул мне рот. Но это не помогает, и я достаю из кармана рубашки небольшую папиросу с травой и закуриваю ее трясущимися руками. Таксист пытается поймать в зеркале мое отражение, но я скрючиваюсь и жадно глотаю дым.
Кайф сгорает на ветру в считанные секунды. Я задерживаю в легких и держу его там до последнего, как делал в детстве, когда пытался унять икоту. Потом выбрасываю картонную гильзу и поднимаю стекло.
Я утыкаюсь лбом в окно. Улица течет мимо. Я запоминаю стройную фигуру женщины, остановившуюся посреди тротуара и оглядывающуюся на свой правый каблук. Чтобы лучше все увидеть, она слегка согнула ногу в колене, а я в это время мысленно леплю роденовскую скульптуру, на мгновение, на какое-то дурацкое мгновение влюбляясь в черный силуэт.