– Ты что, хочешь сделать аборт?! – вдруг осеняет меня.
Лена смеется в ответ, и я с облегчением понимаю, что дело не в этом, а в чем-то другом. Так что же не так? У португальцев есть такое слово – солудат. Оно означает тоску по великому прошлому Португалии. Вот и я тоскую по своему прошлому. Оно мне кажется грандиозным, хотя я подозреваю, что на самом деле это лишь свойство моей памяти. И теперь такая возможность построить грандиозное будущее. Или хотя бы настоящее.
Я отхожу от окна в темноту. Я почти голый, совсем беспомощный. Все эти люди, которые были во взорванных домах, они же были почти голые, когда это случилось. И такие же голые лежали потом в завалах, ожидая спасения или смерти.
– Значит, ты будешь рожать? – спрашиваю я у телефона, пригревшегося у меня в руке. Телефон опять замолкает, прежде чем снова заговорить голосом моей жены.
– Стас, – внятно и тихо говорит Лена, – этот ребенок не твой.
Я замираю, как будто перед прыжком с высоты. И даже сердце делает внимательную паузу.
– Ты не отдашь его мне? – спрашиваю я, чувствуя, что и это все не то, что я так ничего и не понял в жизни.
– Он не от тебя. Ребенок – не от тебя.
Вот тогда мне становится по-настоящему грустно. Просто очень грустно.
Глава 27
И тут я понимаю, огорошенный этой новостью, что действительно ошибался. Может, и хорошо, что все так вышло. Наверное, ребенок – это был бы конец для меня. Я бы, наверное, стал счастлив. А мне незачем быть счастливым. Дело в том, что я еще планирую немного пожить так, как жил до сих пор. Пока мои миражи не истаяли до конца, что ж, я потешу себя своей грустью.
Первым делом я иду-таки отлить. Потом сажусь на край ванны и открываю горячую воду. Меня как-то знобит, а ванная, как известно, самое теплое место в любом доме. В вентиляционной решетке тоскливо гудит ветер. Я складываю губы в поцелуй и минуту-другую тихо подвываю ему.
Потом поднимаюсь и несколько минут внимательно разглядываю себя в зеркале. Я вдруг замечаю тонкие морщинки, птичьей лапой идущие к вискам, и мне становится не по себе. Я тру дурацкую кожу, снова и снова собираю ее в складки. Жизнь моя уходит. Пока совсем не уйдет. И старость охватит мое тело, как масляное пятно на воде неизбежно расползается все шире и шире.
Смог бы я примириться с тем, что моя молодость подошла к концу, вот в чем вопрос? Смог бы перенести мысль, что мой ребенок будет расти, станет юношей вместо меня, что, может быть, ему его жизнь удастся, тогда как я свою загубил? На самом деле в нашем браке я все время тайком хотел снова стать обособленной личностью. И лучше возможности, чем сейчас, уже просто не будет. Если, конечно, у меня вообще есть хоть какие-то возможности.
Это к лучшему, что ребенок не мой, я даже не сомневаюсь. Что бы я сказал ему? Какой бы завет ему передал, какое завещание оставил? Ничего, нет у меня ничего и не было.
Горячая вода пахнет несвежей хлоркой. Пар прибывает, остывая на зеркалах и кафеле. Наверное, настало время смириться. То есть я понимаю, что пора, но как? Пусть придет ко мне кто-нибудь в гости, как Ленор к безумному Эдгару. Неожиданно, когда я никого не жду, и скажет мне – пора наконец смириться, пора успокоиться… Но никто не придет ведь, никто ничего не скажет.
Я вздыхаю. Громко, в голос. Можно, в принципе, даже заорать сейчас или заплакать навзрыд. Я бы смог. Это было бы по-настоящему трагично.
Но то, что я разглядываю в зеркале свои морщины, собственно, тоже неплохо. Надо уметь взглянуть правде в глаза. Нужно лишь немного подождать, а потом и такие вещи я смогу принимать как данность. С годами вообще многое учишься принимать как данность. Позволяя жизни проплывать мимо, совершенно тебя не касаясь.
Вот и то, что мы расстались, нужно принять как неизбежное. Ведь это не морщины, то есть это не смертельно, я хочу сказать. Да и что нового в том, что наш брак приказал долго жить. И мы живем и знаем каждый про себя, что со всеми что-то такое поздно или рано произойдет. А чтобы не произошло – надо быть «очень вместе», а так, к сожалению, наверное, когда-нибудь не будет…
Я шарю взглядом по полкам с парфюмерией. Я люблю хорошую косметику и парфюмерию, еще одно доказательство моей склонности к самообману. Я отодвигаю в сторону лосьоны после бритья и дезодоранты. Мы боремся с человеческой природой при помощи хлоргидрата алюминия каждый день. Но все равно все сдохнем, с вонючими подмышками или нет – не важно.
Я сдвигаю все это прочь и достаю небольшой зип-лок с марихуаной. Она похожа на зеленый чай пополам с мусором. Я вдыхаю ее запах – запах Востока и древности, запах близкой старости и утренней вони изо рта. Потом я открываю зип-лок и высыпаю его содержимое в унитаз.