– Если бы я написал роман, ты бы прочла его? – спрашиваю я невпопад. – Вот взял бы и написал о том, как мы сидим тут с тобой и смотрим канал моды, едим пирожные, говорим о делах?
Алла пожимает плечами. Наконец приносят и пирожные. Они почти черные от шоколада, здорово, наверное, поднимут мне уровень сахара в крови. Пятнадцать минут одержимой бодрости и ромашковый чай, чтобы потом успокоиться. Алла берет вилку и принимается рушить крошащийся бисквит. У нее аккуратные ногти, белесые, как сталь.
– Не думаю, – говорит она. – Писатели часто в своей жизни видят жизнь целого мира. Чего тут интересного?
– Никогда так об этом не думал, – честно признаюсь я.
Я драматически затягиваюсь остатками сигареты. Руки у меня немного дрожат, но, в общем-то, вполне вписываются в мой нынешний образ.
– Когда чем-то очень сильно увлекаешься, то как будто сводишь целый мир к небольшой управляемой модели, – я пытаюсь объяснить Алле и самому себе, как это происходит.
– Но счастья в этом нет, и проку в этом мало, – добавляю я. Как же, как же, еще не дай бог посчитает меня счастливым человеком. А кому я интересен как просто счастливый человек? В жизни обязательно есть какая-то драма, у каждого своя. Кажется, об этом я уже говорил, но это и неважно. Я могу просто забыть, о чем я говорил. С годами память становится хуже, это чистая правда. Хотя я подозреваю, что дело тут не только в памяти, а еще и в том, что мне все меньше и меньше хочется что-то запоминать.
Сигарета в конце концов гаснет. Я выдыхаю последний дым, стараясь не попасть ей в лицо, хотя для этого мне приходится выгнуть шею, как бронзовому дельфину в фонтане.
– Ты замужем? – спрашиваю я, намекая на исчезнувшее кольцо. Алла внимательно изучает мое лицо, я принимаю выгодный ракурс.
– Нет, – говорит она, – я не замужем, можно было бы уже догадаться. Такому проницательному, как ты.
– Я догадался, – честно отвечаю я, – еще раньше, но спросить не было возможности.
– А ты помирился с женой? – спрашивает Алла, рассматривая бледный ромашковый чай в пузатой кружке.
– Нет, какой там. Наоборот. Но это, может, и к лучшему теперь.
Мы выразительно молчим. Алла смотрит на экран, на беспрестанное хождение в ритме на четыре четверти. И даже музыка, мне кажется, почти не меняется. Хоть бы рекламу разок прокрутили для разнообразия. Я кошусь в окно. Одинокий желтый огонек такси движется по пустой стоянке напротив. Сначала вперед, потом обратно. Точно ищет в потемках кого-то. И не может никак отыскать.
– Слушай! – вдруг приходит мне на ум. – Я недавно стихи написал. Я, вообще-то, не часто их пишу, не маньячу. Но тут такое дело, переживания разные, чувства. Хочешь, прочту? Ты первая будешь, кто его до конца услышал.
– Читай. – Алла закуривает новую сигарету, сестру предыдущей.
– У зеленого окошка с традесканцией, – начинаю я, – некрасивая девочка бредит Францией…
Алла внимательно слушает про девочку, про сухари, про Христа… Ей понравилось, я же вижу. Я бы еще раз прочел, только какой в этом смысл? Наверное, это наша последняя с ней ночь. У меня предчувствие, а оно меня не обманывало прежде. За редкими исключениями, конечно. Что ж, последняя так последняя.
– Давай быстрее с этим закончим, – говорю я. – С этой газетой, кандидатами и монетизацией льгот.
Я допиваю свой чай и доедаю пирожное. Алла передает мне дискету. Бриллианты вспыхивают на ее крепких пальцах.
– Здесь кое-что уже есть, – говорит она, – пригодится, когда будешь писать.
– Ага, – отвечаю, я совсем не против, когда мне помогают.
Мы молчим. Я не люблю слово общаться. Это означает отчаянно искать общее с собою в других. И занятию этому может не быть конца.
Тут бы хорошо сделать некое лиричное отступление. Позволить себе какую-нибудь слабость. В таких случаях впереди всегда брезжит перспектива «подлинных и глубоких» отношений. Эта иллюзия может просуществовать не то что вечер, а годы, подчас десятки лет, до тех пор, пока какое-нибудь решительное и беспощадное обстоятельство не даст понять, что слишком поздно. Что эти самые «глубокие и подлинные» отношения, мечту о которых мы лелеяли, не осуществятся, так же как не сбылось и все остальное.
– Мы будем еще что-нибудь заказывать? – спрашивает она.
Я качаю головой. Грусть возвращается ко мне, она меня отыскала здесь, в прокуренном зале. Обычно моя грусть говорит мне важные вещи, но не сейчас, прошу. И по телевизору все звучит эта припадочная музыка и мелькают сумасбродные кадры. Они заглушают голоса в моей голове. Кроме одного, самого настойчивого и монотонного. Голос дряхления и эрозии, уязвленной досады, печальной скуки и тщетного протеста.