Глыбы желтого ракушечника расставлены в траве тут и там. Когда-то это было морское дно, а теперь я шагаю тут босиком и пугаю кузнечиков и саранчу.
Вот и берег наконец. Грязный песок, серая пена у кромки воды. Мертвая рыба в высоком камыше. Я вязну в этом песке, оставляя за собой плоские следы. Шаг и еще шаг. Я вхожу в воду по щиколотку и останавливаюсь. Не бейся, глупое сердце, не бейся.
Я достаю пистолет и навинчиваю на него глушитель. Проверяю, на месте ли обойма. Взвешиваю на руке, а потом размахиваюсь изо всех сил и швыряю его в озеро. Он тяжело всплескивает и исчезает. Вода морщится концентрическими кругами и проглатывает его навсегда. Вот так.
Я начинаю раздеваться. Куртка, штаны, трусы падают на серый песок и темнеют, впитывая влагу. И вот я совсем голый, тонкие ноги и слабые руки, неуверенная шея, сморщившийся член. Озерные чайки пялятся на меня и на мою брошенную одежду. Я оставляю им часы с блестящим браслетом, пусть немного порадуются.
Теперь мне пора. Я иду по мягкому дну, пока вода не доходит мне до подбородка. Потом я отталкиваюсь ногами и плыву. И о чудо, бодрость с каждым взмахом рук возвращается ко мне. Кажется, я смогу теперь плыть так вечно. И, раз, и, два… Давай, давай, дыши, двигайся, плыви, черт тебя побери!
Теплая вода мягко обнимает мое тело. Пустое небо отражается в ней. Небольшие волны расходятся от моих рук. Я закрываю глаза и продолжаю плыть так. И, раз, и, два… Взмах, еще взмах…
Я думаю о том, как это озеро соединяется под землей с другими, как оно выливается в океан, смешиваясь и исчезая в нем. И я буду плыть, пока не выплыву многоцветной рябью, белой пеной в просторную, ласкающую соль.
Уютная тьма надвигается на меня. Пожалуй, я не буду открывать глаза, к чему это. Я чувствую себя живым и сильным. Упругая вода льнет к каждой клеточке моего тщедушного тела. Я живой организм, вот так. Взмах… Еще взмах…
Теперь спокойнее, тише, глупое сердце, тише. Руки мои описывают плавные полукружия, ноги движутся, как хвост у русалки. Чайки кричат где-то высоко надо мной. Я слушаю их голоса, и тут, наконец, понимаю, что…
Стоп, стоп. Хватит. Ничего я не понимаю. Ничуть не больше, чем прежде, чем всегда. Вздор, не отвлекайся. Лучше плыви. Раз, еще раз, вот так, хорошо. Плыви, пока океан не примет тебя. Этот мир принимает всех и всякого. Раз, еще раз… Плыви, плыви… Я надеюсь, там, впереди, найдет себе место даже такой, как я. Даже я. Даже я.
Глава 31
Вот тут-то все и должно было кончиться. Все мои страдания, все мои разочарования, вся моя черная желчь, вся моя гнусная похоть, все – все, и даже я сам, даже я…
Я неожиданно глотаю воду, просто вдыхаю не вовремя и тут же давлюсь пресным озерным привкусом. Судорога пробегает по моей груди. Я пытаюсь вдохнуть воздуха хотя бы немного, но не могу, черт возьми! Я почти перестаю двигаться, и вода тоже будто замирает вокруг меня. Я хочу выдохнуть старый никчемный вдох из своих легких и сделать новый. Ну еще раз, пожалуйста…
Чайки по-прежнему кричат над моей головой. Я оглядываюсь назад – до берега сто метров, а может, и двести, кто знает? Я передумываю тонуть, озерный холод сжимает мне сердце. Какая-то темно-зеленая трава колышется на воде рядом со мной. Я кашляю, немного воздуха выходит прочь, но спазм в глотке по-прежнему не дает мне вздохнуть.
Меня охватывает паника. Я думаю о кошках, оставшихся в пустой квартире, думаю об утопленной дискете, я думаю о проститутке, которой не заплатили, и о маленькой шлюхе в сауне. Я думаю о том, с чего начинается Родина, о том, как правильно есть суши, думаю о пистолете, лежащем на дне, о сапфире в электрочайнике, о Кристине, играющей по ночам в бильярд. Я думаю, как складываются и перемешиваются красная и черная масть в колоде карт, как сохнет тонкая трава под высоким солнцем, думаю о мебели IKEA, о кокосовых орехах, о ноктюрнах Шопена. Думаю о ромашковом чае, о девушках в розовых и голубых купальниках, о джипе Wrangler, о дерьме, которое белое, словно глина. Об абортах и Windows XP, о чистом дыхании и тонких волосках на женской руке. Я думаю о своих родителях, о своей слабой эрекции, о молчащем сотовом телефоне, о кандидате, идущем дорогой добрых дел. Я думаю о мужских и женских телах, одинаково слабых и трепетных, одинаково ничтожных и одиноких. О сигаретах Mild Seven и кондиционерах в темных комнатах, об игре в мафию и птицах в вечернем воздухе. Я думаю о Лене, беременной от кого-то чужим ребенком, о километрах проводов под землей, о глухонемых детях, рисующих на асфальте фиолетовых чудовищ. Продолжают ли думаться наши мысли после нашей смерти? И остаются ли наши тайны?